IX. 1. Китайский кабинет. Зимой 77-го из Москвы в Таллин приехал Вовчик Сафаров, и вместе с ним — две дамы: Оля и Ира. Вовчик привез с собой волшебную китайскую Книгу перемен — древний И-цзин в русском переводе. И он, и обе девушки проявляли к этому памятнику древнекитайской литературы повышенный интерес. Их разговоры вокруг да около между собой напоминали диспут ученых неведомой дисциплины, с привлечением странных графиков и схем: "Вот тут, видишь, вторая позиция слабая, как в этой триграмме? Это те самые "крылья", понимаешь?.."

Компания остановилась у меня, вернее — в квартире моего папы, которая в то время была в моем распоряжении и очень быстро превратилась в филиацию Белого лотоса. Это были, как говорят американцы, две спальни с кухней и ванной, в трех трамвайных остановках от центра города. В большой комнате я соорудил четырехместную тахту, которую накрыл пестрыми восточными одеялами. В центре помещения стоял круглый стол с большой, в метр высотой, черной с пестрыми феями фарфоровой китайской вазой на массивной бронзовой подставке из переплетенных драконов. Ее когда-то, еще до революции, привез с Дальнего Востока бабушкин брат — капитан дальнего плавания. От него же остались небольшая японская вазочка с рельефной лепниной, статуэтка сидящего даоса-философа и стариный макет парусника.

Оля с Ирой периодически раскладывали на тахте гадательные палочки, а Вовчик объяснял гостям салона азы древнекитайского учения о переменах, не забывая набивать папиросы денаускими шишками. Если гости были слишком настырными, их брала на себя Ира, совершавшая в то время дрейф от Папюса к Фрейду и тренировавшаяся на мальчиках. Она посещала первые в Москве подпольные лекции по психоанализу и с восторгом рассказывала нам с Олей о тайных механизмах человеческой души, которые раскрывало учение великого австрийца. Это была еще одна неведомая дисциплина, со своим "птичьим языком" и так называемым дискурсом. Учение о переменах и фрейдизм оказались в тот момент мне чрезвычайно близки — как два женских тела, между которыми я оказывался каждую ночь на сдвоенной тахте.

В другой комнате находилось огромное зеркало, метра два на полтора, в массивной дубовой раме. Оно идеально подходило для магического экрана, перед котрым собирались любители астральных путешествий. Одним из наиболее частых посетителей нашего сино-фрейдистского салона был человек, которого Оля с Ирой прозвали Черный Агитатор.

IX. 2. Черный Агитатор. По-настоящему Агитатора звали Андрес. Это был невысокого роста человек, лысеющий, с длинными черными кудрями до плеч и остроконечной черной бородкой. Впервые я его увидел еще в 1971 году, в танцклубе "Прийтсу", где он страшно выламывался под Paranoid в исполнении местной группы "Тоника". Он же потом объявил по цепи, что где-то километрах в ста от города должен состояться подпольный концерт "Keldriline Heli" — "погребального звона" официозной культуры и одного из первых рок-коллективов в Эстонии, исполнявших исключительно собственные вещи. А где-то через пару месяцев Андрес неожиданно выступил в ипостаси баптистского проповедника, как бы полностью сменив пластинку. "Православная церковь — это хорошо поставленный спектакль", — старательно формулировал Андрес ответ на вопрос из публики who is who в духовном мире.

Но самое парадоксальное было в том, что не прошло и года, как Андрес перевернулся еще раз и конвертировался в православного. После этого он не вылезал из кафедрального собора Александра Невского на Вышгороде, спускаясь со служб, разве что, в Мороженицу на коктейль или в кафе "Москва" попить кофейку и пообщаться с народом. За то, что он постоянно ходил во всем черном и перманентно гнал телеги, его и прозвали Черным Агитатором.

Агитатор беспрерывно искал истину, обращаясь помимо теологии к гематрии и астрологии. Его крайне интересовали альтернативные средства познания реальности, включая магические. Параллельно он сильно наезжал на советскую власть и периодически выдавал прогнозы типа того, что в ЦК КПСС-де разработан план нового административного деления СССР, предусматривающего упразднение национальных республик и введение системы обезличенных территорий, по которой Эстония окажется просто составляющей частью Ленинградской области.

— Ты видишь вокруг себя последнее поколение эстонского народа, — сетовал Андрес, как бы предлагая осознать личную ответственность за всё происходящее.

Телеги гнались, конечно, не только про политику, но и про пророчества старцев и юродивых. Все обещали бедствий, расходились лишь в сроках. Мы с Эдиком заметили, что Агитатор с особым азартом вещает перед молодыми симпатичными женщинами, как бы накачивая их своей шизой. Нам, разумеется, было понятно, что такая накачка предполагает, в конечном итоге, раскрытие сексуального триггера женщины, овладение ей в той или иной форме. Мы, видя как парень мается, решили подлечить его, снять шизу через хороший план. Но сделать это было очень непросто, т. к. Агитатор крайне щепетильно относился к своему здоровью и просто так посадить его на трубу было невозможно. Требовался тонкий подход, тонкие настройки, чем мы и занялись, исподволь подводя молодца к теме восточных методов раскрытия сознания.

Наконец, нам удалось уговорить его на следственный эксперимент в нашем салоне, куда Андрес частенько захаживал поговорить с Олей и Вовчиком об И-цзине. Надо сказать, китайская премудрость настолько очаровала нашего друга, что с тех пор и, я полагаю, до сегодняшнего дня он не расстается с гадальными аксессуарами ни на миг. В технологию получения предсказаний его посвятила Оля, разложив палочки и сложив гексаграмму. После этого он схватил текст с предсказанием и удалился с ним в зеркальную комнату. Где-то через час дверь открылась. На пороге, отражаясь в зеркале с затылка, стоял возбужденный Андрес с горящими глазами и красным томиком И-цзина в руке: "Это магическая книга!"

Инициация в ориентальный ассасинаж была не менее эффектной. Как-то Агитатор сам сказал Эдику, что готов на эксперимент, поскольку стоит перед ситуацией, требующей осмысления, так сказать, с отвлеченной перспективы. Мы втроем собрались в папиной квартире. Притушили свет, зажгли свечи, аграбатти. Сделали балшой-балшой наяк (шарик на иголке), т. к. табак курить наш компаньон отказался категорически. Шарик, припаленный Эдиком, задымился, Агитатор через пустую авторучку вдохнул в себя практически весь заряд с одного раза. Очень долго держал в себе. Потом выдохнул, посмотрел на нас и сказал, что хочет полежать и подумать. После этого он прорубился в совершенной неподвижности, на спине, часа два. Затем резко сел на тахте с горящими глазами и произнес: "Это магическая трава!" А затем, попросив еще на наяк, он, в очень веселом настроении, упорхнул в снежную ночь. После этого, где-то раз в месяц-два, Агитатор спрашивал у нас на раскумарку, подходя к этому делу с большой основательностью. Видимо, именно так и должен курить настоящий аксакал: с толком, чувством, расстановкой, без лишнего базара...

IX. 3. В Москве на Щелковской. Ближе к весне Оля с Ирой собрались ехать обратно в Москву, очень звали меня с собой, и я решил составить им компанию. В столице мы поселились на квартире у Иры, которая находилась в десяти минутах езды автобусом от станции метро "Щелковская". Поэтому саму Иру тоже прозвали Щелковская. Дом стоял прямо на опушке высокого елового леса. Это была крайняя городская черта. Четырехкомнатные апартаменты располагались чуть ли не на последнем этаже, так что вид из окон был вполне птичий. В одной комнате жила сама хозяйка, в другой — Оля и ее тогдашний супруг Игорь-художник. Третью комнату снимал другой художник — Саша Акилов, душанбинец, учившийся во ВГИКе. У него в комнате часто зависал мой старый приятель Дима Рыжий — тоже некогда выпускник ВГИКа, хорошо знавший всю тогдашнюю советскую кинобранжу. В Сашиной комнате стоял большой шатер, сделанный из восточных тканей и платков, в котором можно было почувствовать себя восточным шахом. Еще одна комната была для гостей, в которой меня и поселили. Правда, к тому же имелась кухня, где, впрочем, практически каждую ночь тоже кто-нибудь спал.

Народу сюда ходило много: Ирины подруги, рассуждавшие о психоанализе, Володя Степанов, приносивший интересные книжки про французских оккультистов, Сережа Семкин, любивший под аккомпанемент бубна спеть что-нибудь из текстов московского поэта Жени-Адмирала: "А когда иссякнут бомбы и патроны и разрушат ваши города, вы умрете как слепые махаоны в пламени неистового льда..."

IX. 4. Астматол. Из всей компании на работу ходил один Игорь. Остальной народ все свободное время больше оттягивался в измененном состоянии. Однажды, от нечего делать, наши дамы предложили заварить чайку с астматолом. В тот сезон астматол — табак для астматиков, который заваривают и пьют — был модным средством.

И вот, выпил я чашечку-другую, чувствую — начинается приход как с циклодола, но помягче и поглубже. Ну а потом пошло-поехало: лежу с открытыми глазами — начинают всякие чудища мерещиться, шкафы двигаются, глаза закроешь — идут перед взором тексты, тексты, тексты, лента текстов сверху вниз, на непонятных языках и в загадочной графике, но ты все равно в них как-то вникаешь, уводишься ими в пучину бездонного бреда, пока не натыкаешься на какую-нибудь стремную сущность. От контакта с ней, как от шока, вновь приходишь в себя, открываешь глаза, а тут — все то же: шкафы двигаются, телефон начинает играть как радио, во рту — чудовищный металлический привкус, стены колышатся, а по тебе бегут тараканы. Закрываешь в ужасе глаза — опять тексты. Идут и идут, сплошной лентой. Ну и так далее.

В общем, когда мне стало совсем хреново, народ более вменяемый это дело понял и поспешил на помощь. девушки решили отпоить меня чаем, чтобы я смог потом прополоскаться, выгнав яды. И вот, меня поднимают под руки с кушетки и протягивают чашку с чаем. А у меня в это время идет шиза, что все эти люди — какие-то незнакомые мне злодеи (человеческие лица под астматолом сильно меняются), которые хотят меня окончательно травануть. Я отчаянно упирался, будучи уверен, что речь идет о жизни и смерти. Впрочем, неизвестно, может так оно и было? Известны случаи, когда люди откидывались от передозняка астматола: у кого дыхание схватит, у кого — судорога или еще что нибудь фатальное. Так что, кто знает: не отпои меня тогда девушки — может быть и не читали бы вы сейчас этих строк...

В конце концов, я забылся пост-интоксикационным бредом, а проснувшись среди неопределенного времени обнаружил рядом с собой на кушетке еще одно тело. Но поскольку все продолжало плыть, то долго не мог понять, что бы все это могло значить. Дальнейший мой опыт можно сравнить, разве что, с химической свадьбой Христиана Розенкрейца:

"Я испугался, подумав, что это, должно быть, еще один трюк дьявола, причинившего мне немало зла, и тут вдруг почувствовал, будто меня дергают сзади за платье. В ужасе я оглянулся и тут увидел прекрасную восхитительную Деву в небесно-голубом одеянии, усеянном золотыми звездами и с большими красивыми крыльями, имевшими множество глаз. С помощью этих крыльев она могла подниматься вверх. В правой руке она держала золотую трубу, а в левой — большую пачку писем, на всех языках..."

После химической свадьбы мы с Девой пошли на выставку современного искусства, проходившую в известном в те времена выставочном пространстве на Малой Грузинской. Там астматол продолжался: изображения на холстах, в большинстве своем, в точности соответствовали психоформам, душившим меня в ночь накануне: девы с крыльями, головы с чакрами и тексты, тексты, тексты... Письма на всех языках, даже ангельских. Примерно такого рода произведение — испещренное марсианским шрифтом масляное полотно невероятных размеров — привлекало больше всего внимание искушенной публики, усматривавшей в схематических кругах и стрелках шаманистического чертежа "схему кармических соответствий". Дева с трубой предложила пыхнуть. Потом появились мальчики с папиросами и пыхнули еще. Уже совсем на выходе из галереи некий тип, с нечесаной копной волос и в потертом пальто, вручил — с тайным подмигом, как Билли Бонс черную метку — в шесть секунд на месте выполненный автошарж с автографом: "Зверев". Это был оригинальный Зверев — герой московского арт-подполья.

IX. 5. "Эзотерическое подполье". Впрочем, гораздо более андеграундные "звери" водились у нас на Щелковской. Одним из них был тайный метафизик, выведенный Константином Серебровым в книге "Эзотерическое подполье" под именем Зверика-Али. Он же Хайдар-ака — непременный участник южинского салона тайновидцев, действовавшего под эгидой писателя Юрия Мамлеева. У Хайдара в тот сезон раскручивался техтель-мехтель с хозяйкой щелковской квартиры, и в гостевой комнате стоял книжный шкаф, набитый его иностранными книжками и самиздатными копиями. Посещая время от времени наши пенаты, Хайдар-ака любил присесть на кухне с чайком и порассуждать об очередных прочитанных книжках. Например, о "Господине Гурджиеве" Луи Повелса.

Кто такой Гурджиев — я тогда еще не знал, но обнаружил в волшебном хайдаровском шкафу машинописные листы с текстом книги Петра Успенского "Четвертый путь". Начал читать и понял, что это — как раз то, что непосредственно касается тех самых магических методологий, до которых я ощупью добирался самостоятельно. Главным гурджиевским гуру в Москве, да и во всем СССР в целом, был тогда Владимир Степанов. Он тоже принадлежал к южинской тусовке — вместе с Женей-Адмиралом и еще целым рядом дам и господ, с которыми мне пришлось познакомиться позже.

Как выяснилось, южинцы сформировали глубоко законспирированный Черный гностический орден, стоявший на радикальных позициях валентинианства и даже более того. Все орденские таинства базировались на радикальной антигуманной этике и эстетике, активно разрабатывавшихся как самим Мамлеевым, так и фактическим владельцем южинских душ — Адмиралом: "готовьте вселенский взрыв", "вешайте гроздьями..."

— Все очень просто: человек — это монстр, в буквальном смысле слова, — любил говорить Хайдар. — Человек настолько монстроидален, настолько тотален в своей монстроидельности, что всякий намек на человеческую благость есть кричащее оскорбление духа."

При этом наиболее инфернальным регионом нашей планеты южинцы считали именно СССР, с Москвой как центром ада. Все самое отвратительное, что можно себе вообще было представить в человеческой природе и породе, собралось, по их абсолютному убеждению, именно здесь, в столице Империи Зла. Советский человек воспринимался членами ордена пренепременно как глубокий выродок, реальный даун, просто биомусор, годящийся, разве что — по терминологии Гурджиева, — в пищу Луне.

Единственный плюс пребывания в центре ада состоял в том, что именно в этой точке онтологии в наибольшей степени проявлял себя парадоксальный дух Иного, которое еще называлось Нордом. "На север, на север, на север отчаянно рвется пропеллер", — пелось в одной жениной песне, ставшей фактически гимном Черного ордена. А орденская метафизика достаточно полно изложена в философском трактате "Ориентация — Север", вышедшим из под пера нашего друга в соавторстве с Игорем Дудинским.

IX. 6. Орденская разведка. Что это за Север и как туда попасть — я более подробно выяснил во время визита Хайдара с Ирой к нам в Эстонию. Пара совершала нечто вроде прибалтийского инфо-тура, и до этого побывала в Литве, отрываясь в Тракайском замке с замечательными, по словам Хайдара, прибамбасами местной кухни и горячим вином, а затем — в Риге, где их тоже принимали по полной программе некие продвинутые латышские интеллигенты. В Таллине агенты Черного ордена намеревались поработать с местной элитой, жаждавшей ясности во многих экзистенциальных вопросах. Мы сходили в гости к Тынису, Хальянду, те позвали своих знакомых, а потом Хайдар-ака излагал перед всеми собравшимися основы генонизма.

Наконец, съездили на хутор. Рам принял московских гостей очень радушно. Ира так просто все время млела как кошка, особенно после медитаций. Что касается Хайдара, то Рам очень оценил его интеллектуальные способности, попутно заметив, что вообще не встречал людей с более сильным интеллектом, но вместе с тем отметил, что слишком сильный интеллект блокирует интуицию: чем сильнее — тем больше. И хитро рассмеялся.

Мы с Хайдаром прогуливались вечерами по плоскому эстонскому ландшафту, накрытому темно-синей чашей низкого неба, усеянного многочисленными светилами и астральными фигурами.

— Каждая буква арабского алфавита имеет свое соответствие в директориях реального космоса, и таким образом арабский алфавит является важной онтологической составляющей нашей вселенной. Каждой букве также соответствует определенный участок планетарной поверхности, на которую как бы падает отражение небесного архетипа...

Мировоззрение Черного ордена Хайдар представлял как мистику чистого космоса, безграничность которого обусловливает бесконечную удаленность постигающего субъекта от центра онтологии, или, выражаясь популярно, души от бога. Этот космос, находящийся во власти демиурга, может быть преодолен усилием интеллектуальной воли к альтернативной власти. В конечном итоге речь шла о "реализации" Иного, которое Хайдар рассматривал, в известном смысле, как "абсолютное отсутствие".

Представление об Абсолюте как Абсолютном отсутствии резонировало с категориями рамовской нуль-диалектики, трактующей "отсутствие" в четырех отрицательных степенях, тогда как "Абсолютное отсутствие" в подаче Хайдара соответствовало (по рамовской схеме) "отсутствию" во второй степени. Иначе это можно назвать "нуль-состоянием сна", являющегося "абсурдом" с точки зрения состояния бодрствования. Для того, чтобы двигаться дальше, Хайдар-аке было необходимо (с нашей точки зрения) освобождаться от суггестивных фигур позитивного мышления и больше сосредоточиться на медитативном дыхании, в перспективе выхода на проблематику тройного (в кубе) и четверного (в четвертой степени) "отсутствия" или "отрицания".

Иными словами, "первое отрицание" соответствует "абсурду" между отношениями бодрствования-сна, "второе отрицание" — "парадоксу" между сном и глубоким сном, "третье отрицание" — "мистике" между глубоким сном и "четвертым состоянием" веданты, самоотрицание которого является четвертой степенью "отрицания". Порог "абсурда" преодолевается, в рамовской терминологии, "суггестией", порог "парадокса" — "гипнозом", "мистики" — "магией". Однако, управление гипнотическими и магическими фигурами требует непременного ослабления интеллектуальной автосуггестии, приведения ее к абсурду.

IX. 7. Женя-Адмирал. В этом отношении гораздо большим абсурдистом представлялся Женя-Адмирал, чьи поэтические образы действительно влияли гипнотически, заряжая сознание не столько идеей, сколько привкусом Иного:

В подводных лесах бесполезен порыв
И прекращается жест,
И только среди непредвиденных рыб
Встает коралловый крест...

У Жени каждое движение было жестом, даже падение в "пьяном виде" под стол. Некогда, как рассказывал Хайдар, Женя работал в издательстве иностранной литературы, и в его обязанности входил отбор книг иностранных авторов на русский перевод. Однажды он рассказал нашему общему другу, что за все время работы там ни разу не представил на перевод чего-нибудь стоящего, а, напротив, подбрасывал всякий банальный хлам.

— Женя, зачем? — спросил его в недоумении Хайдар.
— Не хочу, чтобы советская сволочь читала хорошие книги! — ответил Женя.

С работы Евгений вылетел после того, как однажды, будучи не в духе, схватил своего начальника за галстук, проволок, как на узде, через весь коридор и стукнул лбом о стоявший там мраморный бюст Ленина. В раннем возрасте Жене попался в руки многотомник Линна Торндайка "История магии и экспериментальной науки" — энциклопедия развития тайных наук с древнейших времен до нашего времени, чтение которой пробудило в нем интерес к потустороннему, Иному, Абсолютному Норду. Пророком которого он впоследствии и выступил.