ХХ. Interconti

ХХ. 1. Американская весна. В начале 1985 года я увидел у себя на пороге молодого кудрявого парня с улыбкой Марлона Брандо. Он представился Пасечником, но на самом деле был Соколом — именно так прозвал его Каландар, случайно познакомившийся с ним в Фанах и сразу понявший: наш человек. Сокол приехал ко мне в Таллин из Питера по каландаровской наводке, как к человеку Рама. Он сразу объявил, что собирается примкнуть к нашей инициативе по выезду из СССР и тоже хочет к мэтру в Америку. А также рассказал о том, что он такой в Питере не один.

Как выяснилось, Олег-барабанщик организовал вокруг себя целую группу рамовских фанов, большинство из которых на полном серьезе строило планы свала за границу любым способом, в надежде на заокеанскую встречу с гуру. Помимо Сокола в эту компанию входила его подруга Вера, ее подруга Татьяна-художница с другом Лешей-музыкантом, очень экзальтированная пианистка Клава, мастер астрального каратэ Кирилл, его подруга Люда и еще несколько человек. Сам Олег уже был женат на одной голландской даме и на полном серьезе готовился к отъезду в Амстердам. Эстафету надо было перенимать нам.

В мае мы провели первое крупное мероприятие, как бы затравочное. Позвонила из Питера Татьяна и сказала, что по линии какой-то официозной молодежной инициативы, членом которой она формально являлась, ей, совершенно неожиданно, предложили прокурировать группу американских гостей. Теперь она предлагала нам с Ириной приехать и принять участие в шоу. Весь наш спецназ собрался у Тани на квартире, вернее — в одной из комнат многосемейной коммуналки на канале Грибоедова, недалеко от Мира (Сенной), в том самом доме, где, по преданию, некогда проживала легендарная старуха-процентщица. Это было довольно мрачное здание, у живописно изогнутого мостика над черными водами в гранитном ложе. Все это должно было вставить американцев само по себе. Они вошли в комнату с лихорадочно сверкающими глазами и безумными улыбками: хай!

Штатников было человек десять: молодые ребята и девушки из разных концов Америки, приехавшие в Союз формально по какому-то обмену, а в принципе — просто поглазеть. Интересно, что всех их объединяла тяга к сверхъестественному, чудесному и таинственному. Как выяснилось, многие из них занимались йогой или медитацией, небесным боксом, ци-гуном или тантрой — как Майк из Техаса: здоровый реднек с бычьей шеей, увешанный тибетскими талисманами типа ваджры и четок из змеиных позвонков или разного рода магической бижутерии. Он представился и сказал, что сейчас всех поприветствует традиционным тибетским образом. Все замерли.

Майк снял с себя змеиные четки и с поклоном передал новому русскому другу. Потом подошел к другому другу, и тоже с поклоном передал что-то снятое с себя. И так он, последовательно, одарил амулетами и талисманами, включая миниатюрные статуэтки будд и бодхисаттв, практически всю нашу компанию. Мне самому в руки попало какое-то симпатичное божество и я, словно язычник, радовался удаче: вот какой хороший идол мне достался, ай да идол, не зря я сюда, за тридевять земель, летел!.. Но это, как выяснилось, была только первая часть приветствия.

— Спасибо, друзья, — радостно воскликнул Майк, — теперь, когда вы зарядили эти предметы своей позитивной энергией, они станут еще более целебными!

И началась вторая часть маски-шоу. Майк вновь пошел по кругу... отбирать подарки! Да-да, он, к полному недоумению всех счастливых "наших", забирал только что розданные роскошества назад, вешая амулеты снова себе на шею и убирая будд в складки одежды. Самое ужасное, что при этом нужно было улыбаться и делать вид, что ничего иного ты изначально и не ждал, ибо трезво понимал правила игры.

Наши к таким стратегиям, откровенно говоря, не были готовы. Действительно, "не ждали". Однако, не будем обобщать. Девушка Дженис из той же группы совершенно искренне подарила мне книгу по тай-ци-цюаню — большой тогда дефицит в СССР. Мы с Соколом поехали сопровождать американцев в Москву, поводили отдельных товарищей по местным мистикам. Как трудно было постоянно говорить по-английски! К концу дня язык буквально болел и отказывался вообще шевелиться, даже по-русски. Это была хорошая школа интенсивного американского.

ХХ. 2. Hi, how're you? Со временем мы с Соколом научились забалтывать и убалтывать практически любого. Контакты с иностранцами были нужны не только для поиска, как говориться, "паровоза", но и для обретения твердой валюты, которая требовалась для финансирования многосложной операции по выезду из страны.

Вернувшись из Москвы, мы с Владимиром тут же сняли, прямо в метро, двух швейцарок — Уши и Розмари, приехавших, как оказалось, в Питер на двухнедельные курсы русского языка. Гуляя с ними, мы, параллельно, вышли на целую группу англо-саксов, тоже "курсантов". Те направили к нам своих сменщиков, и так процесс пошел. За короткое время мы обросли огромной компанией западных студентов, в различной степени серьезности и интенсивности занимавшихся изучением русского языка. Большую часть контингента составляли англо-саксы, кроме них были немцы и швейцарцы.

Наши друзья периодически привозили из Лондона новые записи и новые сплетни: что там сейчас модно, о чем говорят в разных тусовках. Практически каждый вечер мы устраивали всевозможные party: на природе в Дюнах или Сестрорецке, на квартирах у знакомых, в валютных барах и номерах Интуриста. Для того, чтобы посещать известные места, да к тому же в компании иностранцев и с валютой на кармане, нужно было определенным образом выглядеть. Я принял соответствующие меры и вскоре вполне мог закосить под финна, при необходимости пуская в ход дежурные фразы типа: "Кuinka on, jollari jo, puhuteko suomea?" На худой конец всегда выручал эстонский, неотличимый для славянского уха от финского.

ХХ. 3. У Кэт. В самый разгар наших летних гонок Сокол неожиданно предложил зайти в гости к Кэт — старой знакомой Хайдара-аки, Адмирала и Володи Степанова, жившей на улице с двусмысленным названием Благодатная. Сам Сокол познакомился с Катей через Степанова, в период работы в "Арсенале" вместе с Константином и Гурием — оруженосцами мэтра. Мы зашли и, как выяснилось, вовсе не зря. Прежде всего, я узнал про себя много интересного. Мы никогда прежде с Кэт не были знакомы. Я слышал про нее заочно, прежде всего, от Хайдара, который, как я понял, одно время ходил на Благодатную как к себе домой. Кэт тоже заочно слышала обо мне, в основном из рассказов Айвараса и Вяйно, с которыми она каким-то непонятным образом пересеклась. Ребята завлекли ее пустотной мистикой, а заодно сообщили, что в Таллине живет очень опасный черный маг, которого зовут Володя.

"Вот тебе на — опять двадцать пять", подумал я. В черной магии меня обвиняли не впервые. Хайдар-ака мне рассказывал, что Каландар ему однажды очень долго объяснял и даже чертил схемы, по которым выходило, что все кармические связи сходятся на мне, что дает мне возможность якобы черномагически манипулировать другими, в частности — самим Каландаром. Он считал, что и Хайдар у меня под колпаком, и все остальные, кроме, возможно, Рама. Вот такое исключение. Одновременно Дуда представлял нас с Ириной в своей записке к Хайдар-аке как "заезжих магнетизеров", черномагически изолировавших мэтра от истинных друзей. Мать самой Ирины при этом считала меня гипнотизером, управляющим ее дочерью на расстоянии. К такому же мнению была близка мать Татьяны — другой таллинской девушки, ходившей ко мне на йогу и переводившей рамовские тексты с эстонского на русский. Йог Паша прямо говорил, что я его заколдовал. Не раз мне также говорили, что я произвожу впечатление шпиона, тайного агента, секретного манипулятора. И вот теперь — Айварас с Вяйно. Great!

У меня начали раскрываться глаза. Я понял, что, вероятно, сама Ирина какое-то время считала меня черным магом, и уж точно меня остерегались Барабанщик и Тийна — жена Айвараса, с которой Кэт сильно сдружилась в последнее время. Все они были сбиты с толку, по всей видимости, нашими мальчиками. Откуда же у них этот бред? Я вспомнил Рама, которого тоже несколько человек упорно почитали за черного мага или, по крайней мере, за очень плохого человека. Дед объяснял, что шизофренические личности, как правило, не выносят пустого излучения, подрывающего базис всякой персональной шизы. Субъективно, в силу паталогической перверсии, они воспринимают такое излучение, исходящее, скажем, от уравновешенной психики, как персональную черномагическую агрессию против себя. И начинают раскручивать собственную агрессивность, которая, как проекция негативной воли, является классическим случаем настоящей черной магии. Откуда же Айварас с Вяйно нахватали этого мусора? Вряд ли это была личная шиза. Скорее, они выступали проводниками инвольтаций того, кого Рам называл Enemy — врагом общего дела.

Кэт держалась сначала очень закомплексованно, но то, что я пришел вместе с Соколом, которого она чуть ли не обожествляла как душечку, спасло положение. Убедившись, что у меня нет рогов и хвоста, Катя расслабилась и стала очень мило щебетать, что она тоже, мол, собирается в Штаты к Раму и вообще. А потом она сообщила, что несколько дней назад у нее был в гостях Вяйно.

— Да, так он в Питере?
— Нет, он уже в Америке!
— Как в Америке?

Это не умещалось у меня в голове. Ведь в Америке Айварас, а Вяйно...

— Вяйно тоже в Америке. Он только что туда прибыл из Швеции, где оказался после успешного перехода финской границы.

И Кэт рассказала, как недавно к ней наведывался Вяйно, да не один, а с тартуским приятелем Мадисом. Это была их последняя остановка перед броском к границе. Вяйно сказал, чтобы Кэт никому ничего не говорила до момента, как они дадут о себе знать. И вот, дали! Как впоследствии выяснилось, ребята около недели лежали в засаде перед контрольной полосой, вычисляли алгоритм патрулей. Потом пошли, обвязанные надувными игрушками, чтобы не утонуть в многочисленных болотах и топях, которыми столь обильна влажная карельская почва. Дошли до финского хутора, где им совершенно незнакомые люди дали велосипеды до дороги и денег на автобус до Швеции (ибо в самой Финляндии советским беженцам сдаваться было нельзя — выдавали). В Стокгольме их приняли американцы, отправили в ФРГ, а оттуда — прямиком в Нью-Йорк. Вскоре они были уже в Бостоне у Рама, откуда и позвонили. Да, это был сильный жест! Вяйно реально понял, что ему никогда не жениться и решил разыграть ситуацию ва-банк. Наверное, он правильно решил и оказался победителем.

ХХ. 4. Латинская партия. Вскоре уехал в Амстердам Олег. Правда, он успел познакомить меня со своей старой знакомой — бандершой центровых валютных проституток. У этих девочек скупать иностранную наличность было намного проще, чем у случайных туристов или даже знакомых студентов, хотя и чуть дороже: официальный курс доллара был в те времена примерно один к одному, на черном рынке цена доходила до одного к четырем, тогда как я покупал за один к двум. Зато валюты было много. При необходимости я даже мог частично перепродавать ее питерским студентам из Третьего мира, постоянно мотавшимся в Европу за барахлом. Именно через них мне удалось к осени того же года познакомиться с Лизой — профессоршой одного колумбийского вуза, проходившей стажировку в Ленинграде и согласившейся, мягко говоря, пойти мне на встречу.

Я снял для нее отдельную квартиру, дал денег на проживание и, кроме того, оплачивал периодические поездки в Париж к любовнику. Латиносы — люди небогатые. Тот уровень жизни, который моя профессорша могла себе позволить в Питере, был совсем, по их меркам, не хилым. Единственное, что ее раздражало — так это неспособность советских обывателей адекватно оценить ее одежду и бижутерию:

— Боже мой, какая дичь, — возмущалась Лиза, — вот я специально купила в Париже наручные часики, а тут никто даже не понимает, что это за фирма! Я уже не говорю про шубу и сапоги!

Еще Лизу раздражали немытые автомобили и столпотворение мятых людей на центральных улицах. То ли дело в Париже! Лиза, в отличие от подавляющего большинства латиноамериканских студентов и аспирантов, обучавшихся в СССР, попала сюда не по путевке компартии, а просто нахаляву, по какому-то там академическому обмену. Ее единственным мотивом приехать на год в Ленинград была относительная близость Западной Европы — столь труднодоступной для большинства латиноамериканской интеллигенции, включая академическую профессуру.

Кроме Лизы во всем контингенте латиноамериканских учащихся было еще два не-коммуниста: Хорхе — тоже университетский профессор, интеллектуал, и Карлос — искатель приключений и плейбой, для которого в Северной столице главным козырем были местные девушки. Они втроем образовывали в латиноамериканском землячестве как бы буржуазный блок, ни с кем из земляков не общались по классовому признаку. Мы взяли их в свою англо-германскую тусовку, где они смогли немного расслабиться: ведь тут были совершенно другие игры...

Карлос, надо сказать, на этом не остановился и проник почти в самое наше эзотерическое подполье. Он познакомился с питерскими мистиками и йогами, начал ходить на их тусовки и принял активное участие в тантрических бдениях, которые наш старый херсонский друг Шива устраивал в ашраме у Лизы (правда, на этот раз питерской) в Саперном переулке. Карлос — высокий и курчавый, с горящими черными глазами, выглядел как сам Кришна. Он тоже начал заниматься йогой. Карлос интенсивно ездил по Европе, зависал в Париже, потом рванул в Индию, Китай, стал изучать тай-ци-цюань, но всегда возвращался назад, в город над вольной Невой, к своим девочкам. Именно Карлос познакомил меня с Лизой, а Ирину — с Хорхе, который, как интеллигентный человек, сразу понял ее проблему и предложил конструктивное решение. За свою свободу ей пришлось расплатиться фамильной коллекцией старинных монет, в том числе золотых, но все это были мелочи в сравнении с драйвом, несшим нас на Запад.

XX. 5. Карбонарии и агни-йоги. Однажды Вера познакомила меня с Лораном. Это был швейцарец из Женевы, занимавшийся историей русского масонства. Лоран, в свою очередь, свел меня с Иваном Федоровичем Мартыновым — питерским историком-литературоведом из БАНа, впавшим в дисседентуру и сидевшим в отказе. Этот человек выдавал себя за последнего инициированного в цепи русских розенкрейцеров. Он говорил, что по масонским правилам мастер на смертном одре имел право единоличной неформальной инициации неофитов, которая приравнивалась к полноценной иниициации с исполнением всех обрядов и свидетелей. Ивана Федоровича — специалиста по Новикову — якобы посвятил по чину "последнего дыхания" мастер Б. Л. Киселев, наследовавший линию дореволюционных лож "карбонариев" под юрисдикцией знаменитого оккультного энциклопедиста Г. О. Мебеса, таких, как "Северная звезда".

Мастер Мартынов участвовал в правозащитном движении, тепрел обыски и вызовы в контору, слежку и прослушивание. Постоянная конспирация, конечно, сильно грузила психику. Федорыч сильно попивал и курил папиросы как паровоз. Но при этом не терял оптимизма. "Вставайте, князь, нас ждут великие дела!" — была его любимая поговорка. Его главной мечтой было выехать в Израиль и принять участие в мистическом строительстве Соломонова храма в титуле мастера, на который он претендовал. Иван Федорович примкнул к нашей выездной команде. Теперь в его роскошной комнате с видом на Фонтанку можно было устраивать эксклюзивные пьянки для специальных заморских людей. Да и для своих тоже.

Видимо, мы так накачали поле, что притянули реальных масонов. Впрочем, настоящих ли? Однажды Лиза, знавшая о моих увлечениях герметизмом, сообщила мне многозначительно:

— Ты знаешь, завтра в Ленинград прилетают три моих коллеги из университета, между прочим, они все — масоны. Ты можешь организовать какой-нибудь ресторан, пригласить пару девочек?

Вот это да: у нас завтра будет масонское застолье сразу с тремя мастерами — не возрождение ли "Северной звезды"? Однако, на самом деле все оказалось далеко не так романтично. Прибывшие масоны оказались совершенно ублюдочного вида типами в куцых клетчатых костюмчиках, с порочными лицами и сальными глазками. Они постоянно косились на девушек, а Лиза в недоумении спрашивала меня на ухо, почему же те не хотят трахнуться с мастерами. Ведь это так просто, ну что им стоит?

Помимо Ивана Федоровича, был в СССР еще один Федорович, тоже большой мастер — Павел Федорович Беликов. Павел Федорович жил в Эстонии еще с довоенного времени, как советский чиновник, и общался с Рерихами, когда те бывали в Прибалтике. Он был главным связным многочисленных советских лож агни-йоги с семьей главных махатм, обосновавшихся, в конечном счете, в Бангалоре. Меня познакомил с маэстро Тынис. Жил Беликов недалеко от Таллина, с супругой. Его квартира была наполнена культовыми вещами типа портрета Матери Мира с автографом, или же гималайских пейзажей кисти самого Махатмы. Фотографии, письма, книги, культовые фигурки и разного рода объекты с двойным кодированием были здесь представлены в изобилии. Сам Павел Федорович производил впечатление приятного, тихого человека, без претензий на лидерство. Его поставила на этот пост главного магистра агни-йоги сама история.

Павел Федорович жаловался на истощенность, и я предложил ему провести сеанс пранирования через нуль-энергетическое облучение. Он лежал на спине, закрыв глаза, а я, сидя у него в изголовье, начал генерировать эфирное поле глубокого сна. Именно пустота глубокого сна является лучшим медикаментом души и тела, приводит энергии человеческой композиции в соответствие с небесным замыслом. Через некоторое время Павел Федорович в самом деле заснул, и я потихоньку ушел, не тревожа его. А через несколько дней узнал, что магистр так больше и не проснулся. Его душа окончательно отошла в эту ночь от бренного тела, отправившись, по всей вероятности, сквозь лабиринты бардо-тхёдола на зов высших учителей. Не получалось ли в таком случае, что я тоже оказывался, некоторым образом, инициированным по чину "последнего дыхания"?

Во всяком случае, будучи в Нью-Йорке я посетил музей Рериха в Вест-сайде. И там я почему-то понял необычайно ясно, что Рерих — это, прежде всего, художник, артист. "Махатма" в нем — лишь художественный образ, прототип постмодернистской симулятивной идентичности. Елена Ивановна, однако, все понимала почти по-настоящему. Т. е. она считала, что в самом деле находится в контакте с гималайскими махатмами и "Агни-йога" по аутентичности равноценна "Тайной доктрине". В принципе, так оно и было, ибо если Елена Петровна не права, то и Елена Ивановна отдыхает.

Алис, после визита к Беликову, сказал мне, что если в России падет коммунизм, то главным культом страны станет агни-йога. Рериховцы, в самом деле, были весьма активны, а агни-йога понималась чуть ли не как национальная русская йога. Как же — ведь здесь братом махатм объявлялся сам Ленин, а советская власть объявлялась предзнаменованием наступления эпохи Майтреи — будды коммунистического будущего. В 1926 году Николай Рерих вручил наркому иностранных дел Советской России Чичерину письмо от якобы высших иерархов Шамбалы:

"На Гималаях мы знаем совершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков жизни. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали ничтожность личной собственности. Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед красотою. Вы принесли детям всю мощь космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения домов общего блага!

Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, также мы признали своевременность Вашего движения и посылаем Вам нашу помощь, утверждая Единение Азии! Знаем многие построения совершатся в годах 28 - 31 - 36. Привет Вам, ищущим общего блага!"

Оставалось не совсем понятным, почему Варавера считал, что Шамбала — это оплот астрального фашизма? Ведь по агни-йоге получалось, что все как раз наоборот: Шамбала — оплот астрального коммунизма! Далай-лама от ответа на этот ребром поставленный вопрос дипломатически уходит, ускользая в беспредметную риторику философии, разработавшей 22 категории пустоты. Впрочем, далай-лама — вовсе не первоиерарх в агни-йоге, а миф о Шамбале присутствует не только в буддийской, но и бонской традиции, и, даже представляется, что именно из последней он был заимствован махаяной. Русский ученый Лев Гумилев в одной из своих работ убедительно показал, что бонские хроники имеют в виду под Шамбалой Сирию, откуда Шенраб вынес свои откровения. После того, как женился на еврейской принцессе в Иерусалиме.

ХХ. 6. Прорыв. К весне 1986 года большая часть нашей компании достигла поставленной цели: нужные люди были найдены, документы оформлены, поданы ходатайства о выезде. Нашим культовым местом стал особняк на Петровской набережной, и в еще большей степени — каменные маньчжурские львы на набережной напротив. У этих зверей неоднократно совершались водочные внешние и внутренние возлияния в качестве кульминации ритуала освобождения от советской кармы. Даже чисто юридически вы теперь имели намного больше прав, чем обычный гражданин СССР. Например, при наличии иностранной супруги вам было позволено иметь при себе валюту, покупать в "Березке" и без проблем заходить в любые интуристовские гостиницы. Первое время было очень странно сидеть где-нибудь в валютнике "Европейской" и спокойно, по-русски, заказывать дринки, не корча из себя термолая или стейтса.

В начале лета улетел, махнув серебряным крылом, в Вену Кирилл. Его старая подруга, безбашенная Люда, отправилась в Люксембург. Сокола ждал Гамбург, Татьяну с Верой — Лондон, ну а мы с Ириной собирались осмотреть останки доколумбовых культур Южной Америки. Практически в этом же году сделали себе документы в Штаты Кэт и Тийна, выйдя замуж за отъездных советских диссидентов. В сущности все, кто в нашей компании хотел уехать, добились своего. Единственным исключением был Леонид. Его семья, наконец-таки, нашла однофамильцев в ФРГ и уже получила разрешение на выезд, Леня активно паковал чемоданы, но судьба распорядилась иначе... Он утонул, купаясь в карьере со своей подругой-татарочкой: нырнул и не вынырнул, а когда вынырнул — было слишком поздно.

В середине лета мы с Ириной, Соколом, Верой и Татьяной отправились, в преддверии отъезда на Запад, в прощальный тур на Восток — в Таджикистан (об этом см. Тропой Священного Козерога, гл. 23-25). Однако, вернувшись в Таллин, я столкнулся с недружественными реалиями. Сначала меня вызвали в КГБ на предмет Вяйно с Мадисом и их побега. В конторе почему-то были уверены, что я должен был непременно знать про это дело заранее: ведь Вяйно был отслежен ими, вероятно, еще на рамовском хуторе, который был оформлен на меня.

— Ведь он к Раму поехал, в Америку, не так ли? Вот и по "Свободе" выступил, — допытывался офицер, — ты же туда собираешься?

И он внимательно всматривался мне в лицо, но я делал его совершенно каменным: помилуйте, какая Америка! А насчет Вяйно — так впервые слышу!

Вскоре на мой запрос о выезде я получил официальный отказ, без объяснения причины. В резолюции было лишь сказано, что мой выезд к законной жене кем-то там "сочтен нецелесообразным". При этом все остальные наши люди получили разрешение с первого раза. Но локомотив истории было уже не остановить. Весной 1997 года я, наконец, обрел долгожданное разрешение.

Отвальные были устроены две: одна — в Эстонии, под Таллином, на хуторе у Аарэ, другая — под Москвой, на даче у Хайдар-аки. На хуторе собралось человек тридцать, включая Каландара и группу девушек в индийских сари из Ириного танц-кружка (саму Ирину отгуляли месяцем раньше, и в это время она уже загорала на финке с крокодиловым прудом, на склоне Анд, с видом на грозный огнедышащий вулкан Руис). Апофеозом пиршества стало коллективное камлание вокруг огромного костра, который палили за счет, как я подозреваю, мебели хозяина. На даче все было скромнее. Здесь собралось секретное совещание Большой тройки, за тремя бутылками пшеничной водки. Мы мощно квасили, переводя алкогольную энергетику в интеллектуальный жар крутейшего брэйнсторминга. Пилось на свежем воздухе просто гениально, а выделяемая тепловая волна тут же переводилась в жар речи, полностью снимавшей своей предельной метафизической трезвостью всякий эффект опьянения. Видимо, именно так пьют водочные шаманы, управляющие неизвестными простым смертным мирами. А может быть — и известными. Мы, во всяком случае, пытались манипулировать силами истории в режиме интеллектуальной воли, седлавшей тигров антропогенных паттернов. Боюсь, что человеческой композиции и ее идолам от нас в ту ночь крепко досталось.

На утро голова совершенно не болела. Прямо с дачи я поехал к тете Саше, где меня дожидались мама и тетя Соня. В этот день я улетал в Новый Свет. Мама с тетей Соней проводили меня в Шереметьево-2. Мама очень переживала, но я просил ее не волноваться. Ведь все — к лучшему! В два часа пополудни я, с US$ 90 в кармане и билетом в один конец, взошел на трап трансконтинентального лайнера, отправлявшегося по маршруту Москва-Шеннон-Гандер-Гавана-Лима. Включились бортовые турбины, машина вырулила на старт, разбег, взлет...

ХХ. 7. Послесловие. О том, как мы с Ириной целый год провели в тропической Колумбии, следует подробно рассказывать в отдельной повести, — что, вероятно, и будет сделано в надлежащее время. А до Рама мне удалось добраться только к осени 1989 года, накануне падения Берлинской стены.

Сам процесс этого "падения" я наблюдал по телевизору, вместе с мэтром, в его бостонской квартире, в компании Айвараса, Вяйно, Орентаса, Алиса, Тийны, Сокола и еще целого ряда старых и новых друзей. "We have overcome!" — воскликнул Рам, держа большие пальцы обеих рук вверх. И рассмеялся...

А Ирина в это время пыталась встретить на переходе Фридрихштрассе свою маму, которую угораздило приехать в гости в Западный Берлин, где мы осели с весны восемьдесят восьмого, именно в этот самый день — первый день "открытых дверей" в Свободный мир. Сотни тысяч, если не миллионы восточных немцев заполонили все переходы в западные секторы города. Ирина мама стояла в очереди чуть ли не восемь часов — но достоялась! Ира выловила ее лицо в густой толпе, лавинообразно катившейся с освобожденного Востока. Начиналась совершенно другая эпоха...

Берлин-Шарлоттенбург,
05.09.СЕТ, 12.07.2004.
Окончательно отредактировано:
03.00 СЕТ, 29.07.2004

—

Обсудить на форуме