I dont take coffee I take tea my dear
I like my toast done on two sides
And you can hear it in my accent when I talk
Im a russian man in New-York

Когда мне было 12 лет, старший на четыре года друг Витя подарил мне книгу советского публициста Георгия Кублицкого "Иностранец в Нью-Йорке". Здесь, помимо описаний центральных мест в Манхэттене, было много черно-белых фотографий: коробка ООН, отель "Тюдор", строящееся здание Pan-Am, вид из гостиничного окна на Эмпайр-Стейт-Билдинг, Бродвей, Уолл Стрит, Пятая Авеню... Я совершал виртуальные туры по улицам уникального города, вновь и вновь вглядывался в контрастные отпечатки чужих впечатлений: лица прохожих, рекламные надписи, модели автомобилей и прочие детали зазеркальной жизни. Попасть тогда в Америку для простого советского человека было совершенно нереально. Эта мысль впервые пришла мне в голову как раз после знакомства с книгой Кублицкого, когда очень захотелось самому поехать за океан и все увидеть собственными глазами. Этому желанию было суждено осуществиться два десятилетия спустя, с началом горбачевской перестройки...

Глава 1. Осень на Бродвее

Нью-йоркский экспресс. Впервые я увидел Нью-Йорк с воздуха, с борта трансконтинентального лайнера авиакомпании "British Airways", заходившего на посадку в аэропорт JFK со стороны Атлантического океана. Точнее, я увидел внизу море огней гигантской аггломерации, раскинувшейся вокруг бесчисленных бухт причудливой формы. Однако, выйти в город мне в тот раз не довелось, поскольку сразу из JFK я улетел в Бостон — к старым прибалтийским друзьям. Но съездить на несколько дней в Нью-Йорк было просто святым делом. Я отправился туда из столицы Массачуссеттса на поезде.

Наш серебристый экспресс несся сквозь красно-желто-изумрудные осенние ландшафты Новой Англии. Я задремал, откинувшись в мягком кресле, и через некоторое время услышал сквозь сон какой-то отдаленный гул, словно музыка сфер. Но это было не столько пение ангелов, сколько тревожное и манящее одновременно завывание сирен. От этого воя я стал постепенно просыпаться, но когда окончательно пришел в себя, этот он совершенно пропал , и я понял, что все мне просто пригрезилось. Взглянул на часы. До прибытия в пункт назначения оставалось около часа. Однако через несколько минут я вновь, уже более внятно почувствовал некий инфразвуковой фон. Именно почувствовал, буквально — животом, а потом в ушах вновь зазвучали сирены: тонко-тонко, на частотах, близких к ультразвуковому порогу. Что за чертовщина? Вроде бы, травы не курил, кислоты не принимал...

Я выглянул в окно и увидел, как далеко на горизонте, за холмистой зеленью, пересекаемой серыми хайвэйными лентами, в бледно-розовой предзакатной ауре встают очертания нью-йоркского скайлайна . Именно город, подобный гигантскому органу, где каменные башни — вместо труб, и фонил, вероятно, в моем экстрасенсорном сознании галлюцинаторными модуляциями: а-а-а-э-э-э-и-и-и-о-о-о-у-у-у... Железнодорожное полотно ушло вправо, видение скрылось за серебристым корпусом выгнувшегося, подобно гигантской рептилии, состава. "У-у-у!" — прогудел змий, загасив музыку сфер банальным ревом электросигнала. Идиллический пейзаж Новой Англии, тем временем, все больше обретал вид индустриального советского Приуралья: ржавое железо, полуразвалившиеся бетонные коробки, паутины мрачных труб, мусорные кучи и смятые тачки... Е-э-э!

Америка, вообще, многими своими чертами напоминала мне Советский Союз. Все вокруг кажется очень большим, масштабным, вместе с тем — не столь рафинированным, как в Европе. Много земли, много людей, много машин, вообще — много материи. Грязь и неухоженность — в порядке вещей. Не везде, разумеется, а в общественном секторе, по меньшей мере. Это в порядке общих замечаний.

Тем временем состав стал резко разворачиваться, и на горизонте нарисовалась колоссальная стена темно-розового цвета. Это были плотно прилегавшие друг к другу небоскребы Манхэттена, освещаемые закатным солнцем, мягкий свет которого разбивался о стеклянную поверхность бесчисленных окон на мириады искрящихся частичек отраженного сияния. Пока я доставал фотоаппарат, змий нырнул в подземный тоннель и в вагоне стало совершенно темно. Впрочем, народ даже не успел испугаться, как включились внутреннее освещение, а голос динамика произнес хриплым басом, чтобы поезд прибывает в Нью-Йорк-Сити. Машинист постепенно сбрасывал ход, и вот состав уже мягко катится вдоль тускло освещенного перрона с клаустрофобически низким потолком. Стоп-машина. Приехали. Народ потянулся к выходу. Я — за всеми.

Пенсильванский вокзал. Прежде всего нужно было соритентироваться в целом, чтобы уже потом ориентироваться в частностях. Еще совершенно ничего не понимая, я двинул вместе со всей массой по эскалатору наверх и оказался в огромном зале следующего уровня, при этом, как тут же выяснилось — далеко не последнего. Здание вокзала — словно гигантская многоярусная коробка, и на каком из этажей находится реальный выход в город — сразу не сообразишь. Пробую читать указатели — тщетно! Ничего не понятно, какой там level, какой exit... Yeah, man!.. Пытаюсь спросить народ. Какой там! Никто ни во что не врубается, смотрят ошалело. Ищу человека в униформе:

— Сэр, как отсюда выйти?
— Куда выйти, в туалет?
— Нет, вообще выйти!

Ну, если вообще, то это будет другой уровень, а там — туда-то и туда-то. Ладно, хотя бы с уровнями разобрались. Теперь нужно разобраться с направлениями. Зал, в центре (а может, и не в центре, потому что физических границ этого пространства вообще не видно) которого я оказался, был настолько огромен, что вполне был сравним с лучшими достижениями советского зодчества, и изначально представлял собой гипертрофированную копию римских терм Каракаллы. Я пошел, буквально, наугад, протискиваясь между (вот уж, действительно — Вавилон!) красочной толпой просто врепед. Ага, вот и спасительный просвет выхода! Еще чуть-чуть — и я оказываюь на огромной площади, уставленной небоскребами и гудящей совершенно чудовищным траффиком. Кто, откуда и куда едет, кто куда идет — совершенно непонятно, а главное, непонятно, куда же теперь мне?

По логике вещей, я должен позвонить Алексу и сообщить, что приехал, а потом отправиться к нему на Юнион-Сквер — площадь где-то в центре Манхэттена. Тут я замечаю одиноко скучающего у выхода из здания вокзала полицейского — черного в черном — и, пытаясь перекричать уличный шум, делаю попытку выяснить у копа, как далеко отсюда до Юнион-Сквера и в какую сторону идти. Тот, в свою очередь, объясняет мне, как найти на вокзале киоск прессы, чтобы купить там план города. Иначе — все равно заблужусь. Я ныряю назад в холл, нахожу киоск, покупаю туристическую карту Нью-Йорка. Потом снова выхожу наружу, опять подхожу к тому же самому полицейскому:

— Сэр, вы могли бы показать мне на этой схеме, где мы сейчас находимся? — спрашиваю я его.

Тот долго крутит карту вверх-вниз, туда-сюда, потом говорит, что не может разглядеть: слишком мелкий шрифт. К тому же, уже темнеет... Небо над городом превратилось из розового в малиновое, вдоль фасадов резбегающихся от площади во все стороны стритов и авеню заплясали неоновые вывески. Что же делать? Тут мне в голову приходит спасительная мысль: я вспоминаю книгу Кублицкого, где подробно описывается центральная артерия Манхэттена — Бродвей. Как хорошо выучивший урок школьник, вспоминаю, что эта магистраль тянется от южной оконечности острова на север, к Таймс Скверу — главной площади города. Ладно, думаю, доберусь до Бродвея, пройдусь немного, зайду куда-нибудь поесть, а уже потом позвоню Алексу.

— Сэр, а вы не подскажете, как добраться отсюда до Бродвея?

Полицейский объясняет, что мне нужно снова спуститься на нижний уровень, войти в сабвей и спросить у кассира карту подземки. Там все обозначено.

— А мы-то сейчас где находимся, как называется это место?

Коп поглядел на меня с легком подозрением, но арестовывать не стал. Видимо, таких как я тут полно...

— Пен-Стейшн.

Я спустился в метро, взял карту (благо, ее дают бесплатно) и долго искал на ней этот самый "стейшн". Благо, кассир подсказал. В принципе, разобраться в нью-йоркской подземке не очень сложно, все расписано, раскрашено и указано. Был час пик, народу в вагоне полно, 80% — явно не англо-саксы.Чувствуется международный размах! Ехать оказалось, буквально, несколько станций. Наконец, поднимаюсь по крайне узкой лестнице — будто из подвала какого, а не из метрополитена в центре мирового капитала — на поверхность. Мечта идиота сбылась: вот он, Бродвей — любимая улица детства! Ну, и куда же теперь? Налево? Направо? В конце концов, какая разница?

На Бродвее. К этому времени почти совсем стемнело. По обе стороны узкого каменного ущелья вверх уходили стены навороченных высоток, мраморные фундаменты которых, с массивными бронзовыми входами, чем-то напоминали московские излишества сталинской эпохи. Столичная помпезность, демонстрация мускулов, только в данном случае — не идеологических, а финансовых: банки, банки, банки... Толпа на улице тоже приличная, все спешат, тут хлебалом не пощелкаешь! Не успел я как следует оглядеться, тут же ко мне подлетает, как на крыльях, человек и спрашивает:

— Изнините, Вы, случайно, не из Германии будете?

Вау! Как это ему, интересно, удалось узнать? У меня что, на лбу это написано, или человек вычислил меня по каким-то другим признакам?

— Да, из Германии, а Вы, простите, как догадались?
— Да я сам немец, своих вижу издалека!

По этому случаю вспоминается русско-французский разговорник, выпущенный в Париже в 30-е годы. Там есть примерно такой диалог:

— Простите, вы — русские?
— Русские! А откуда Вы узнали, что мы — русские?
— А я русских за версту вижу!..
— Между тем, я только живу в Германии, а родился-то совсем в другом месте...
— Не имеет значения, Вы выглядите как типичный немец!

Кожаная куртка, гладкая выбритость — может, это и есть те самые "немецкие" признаки? Впрочем, конечно же — общая аура.

Человек этот оказался давно живущим в Нью-Йорке кришнаитским проповедником (млин, как же я сразу не понял этого по его лысой голове!), приехавшим сюда из Висбадена и затусовавшимся в местных структурах. Вероятно, он специализировался на немецком секторе оранжевого Интернационала, вылавливая в бродвейской толпе случайных туристов из Дойчланда, пользуясь растерянностью соотечественников перед небоскребами и потенциальной готовностью к доверительным контактам на родном языке. Психология!

— Послушайте, а в какую сторону отсюда центр?

Проповедник, слегка опешив, отступает и переспрашивает:

— Простите, что значит "центр"?
— Ну, я имею в виду, в какую сторону будет отсюда Таймс-Сквер?

Кришнаит показал мне, куда идти, вручив при этом свою визитку с адресом ашрама. Ну, это он еще легко отделался, поскольку я не стал, по старой хипповской привычке, вписываться на флэт. С последним на этот раз все обещало обернуться наилучшим образом.

Я распрощался с вайшнавом и двинулся в указанную им сторону. Не буду описывать бродвейские витрины и магазины — это сегодня уже не актуально. Тем не менее, меня удивило огромное количество торгуемой здесь товарной массы — такого даже в Германии не встретишь. Глянец, неон, звезды в небе и мусор под ногами (тоже не слабая масса, такого не то что в Германии — в России днем с огнем не сыщешь), очень пестрая публика, из которой, наверное, по меньшей мере половина — такие же как я: иностранцы в Нью-Йорке. Минут за сорок дошел до Таймс-Сквера. Я сразу узнал это место по характерной рекламе, которую много раз видел в кино и по телевизору. В действительности, это никакая не "сквер", а просто очень интенсивный участок Бродвея, пересекающегося под крайне острым углом с Седьмой Авеню.

Таймс-Сквер считается не только центром Манхэттена, но и театральной жизни всего Нью-Йорка. Вокруг этого места расположены десятки холлов, варьете и кабаре. Неслабый здесь и уличный театр. Ведь тут сосредоточено, наверное, наибольшее в мире число камер и объективов на квадратный метр. Без преувеличения можно сказать, что все приезжающие в город туристы бегут, прежде всего, на Таймс-Сквер — запечатлеть это, поистине, магическое для современного массмедийного сознания место. Стоит вам тут даже просто встать на островке безопасности и закричать петухом — будьте уверены, вас снимут больше камер, чем за всю предшествовавшую жизнь! Поэтому не удивительно, что на этом пятачке, зажатом в лабиринтах Манхэттена, практически круглосуточно идут самые разные перформансы.

Подходя к Таймс-Сквер, я еще издали услышал крайне разухабистый речитатив, под барабанный бой, перекрывавший сигналы такси и вой безумно многочисленных, как оказалось, в этом городе полицейских сирен. Перед легендарным небоскребом Таймс-Тауэр маячила плотная толпа, взявшая в полукольцо импровизированную сцену с какими-то, как мне показалось, рэпперами. Однако, подойдя ближе, я понял, что народ заводят вовсе не рэпперы, а некие религиозные проповедники.

Это были высокие, стройные, плотносбитые молодые негроиды, человек восемь, все — в черных кожаных куртках и таких же штанах. У каждого из них на голове была провязана белая чалма с болтавшимся на ветру полуметровым свободным концом. Все они были вооружены барабанами разных калибров, в которые нещадно колотили, но не на-авось, а очень грамотно, четко выдерживая ритмы и паузы, перекликаясь друг с другом или одновременно заряжая какую-нибудь дробь. А впереди стоял самый высокий, самый красивый блэк, тоже весь в коже и черной чалме, с микрофоном в одной руке и стальной штангой в другой. Он обращался к народу, одновременно делая картинные пируэты и прямо-таки боевые стойки, а драм-секция следовала его дирижуре. Время от времени черночаломный и вся группа поддержки действовали совершенно синхронно, порой — врозь, но абсолютно сыгранно, как в театре Мейерхольда или кате карате-до: выпад-удар-разворот-маваши, ну и так далее. Порой, вся команда подхватывала с земли длинные палки, и тогда весь ритуал начинал напоминать по своей картинно-милитаристской выдрессированности лучшие образцы караульных разводок перед дворцами монархов и мавзолеями вождей.

Сам текст речитатива был примерно таким, что мир якобы погряз в грехе, точнее — белые шибко вознеслись и вообще не рефлексируют проблем черного человека, погруженного под спуд эксплуатации и намеренно удерживаемого во мраке фундаментальной непросвещенности по поводу того, кто кому на самом деле что должен. В общем, wake up, stand up! На самом деле — все бараны, и только пять процентов популяции — типа тех, кто с палками — ясно осознают пропорции подлинной гуманитарной катастрофы, захлестнувшей западное общество процветания:

— Братья, откройте ваши уши и услышьте глас божий, зовущий к единству угнетенных! Файв персэнт! Йеа!
— Йеа! — восторженно вторила толпа, среди которой, как и в сабвее, процентов двадцать были представители расы эксплуататоров.

Вероятно, меня, протиснувшегося со своей камерой в первый ряд, однозначно принимали за праздного ублюдка, которого нельзя прогнать с перформанса только потому, что за спинами зрителей постепенно образовывалось еще одно полукольцо из людей в черной униформе — полицейской. Прошло, наверное, с полчаса, пока я, наконец, вспомнил, что мне нужно поесть и позвонить Алексу. Я выбрался из сильно выросшей к этому времени толпы и отправился в ближайший ресторанчик, а за спиной все продолжал звучать голос черного гуру под военизированные ритмы тамтамов.

Юнион-Сквер. Созвонившись с Алексом, я узнал, что Юнион-Сквер тоже находится на Бродвее, более того — я этот сквер, двигаясь от южной оконечности Манхэттена на север, в сторону центра града и мира, успел успешно миновать. Поглядев на сабвейную карту, я понял, что идти туда от Таймс-Сквер будет где-то с полчаса. И уже по знакомой улице спокойно отправился назад.

Алекс жил в одной из башен, высящихся по четырем углам большого, похожего на хеттскую крепость светло-бежевого дома, стоящего напротив самого "сквера", точнее — скверика с конной статуей Вашингтона и бронзовой фигурой шагающего неподалеку Махатмы Ганди, в натуральную величину. В холле, украшенном огромными масляными картинами в жанре абстрактной беспредметности, за регистрационной стойкой с мониторами и телефонами сидел швейцар: "Вы куда, сэр? К Алексу? Проходите!"

Я поднялся в лифте на 24-й этаж, нашел квартиру с нужным номером, позвонил. Дверь распахнулась, и сразу по ушам ударили модная музыка и женский смех, а в нос — мощный запах парфюма и табака. На пороге стоял коротко стриженный молодец, в черном костюме и такого же цвета рубашке без галстука:

— Вовка, ты? Заходи!

В довольно просторной квартире шла, судя по всему, мощная гулянка. Тут были, конечно, не только девочки, но и вполне симпатичные джентльмены. Кухня и зала, по американской схеме, были интегрированы в единое пространство, функционально разделенное барной стойкой, сплошь уставленной самой разной формы и калибра бутылками с напитками всех цветов радуги. Ряд тел полуразвалился в мягкой мебели, кто-то танцевал или просто шатался туда-сюда, колдовал за кофеваркой... Да веселая компания, прямо с корабля — на бал!

— Давай, проходи, наливай! Мы сейчас поедем в ресторан, вот только еще пара знакомых подойдет!

Я налил себе виски, одна из заботливых дам предложила кофе. В сущности, я тут никого не знал, но это ничего не значило. Алекс меня представил компании как берлинского приятеля Зака, которого тут, судя по реакции, помнили и любили. Между тем, я здесь оказался не единственным "немцем". Алекс представил мне одного из своих гостей как мюнхенского арт-дилера. Это был невысокого роста мужчина, в модном сером костюме с блесками, модельной стрижкой и в легкой "звездной" щетинистости, — так, что я прямо застеснялся своей банальной, "типично немецкой" выбритости.

Мне, конечно, вся эта компания сразу очень понравилась: так вот как живет русский Нью-Йорк, про который я столько видел по телевизору и слышал по радио! Да, ничего так себе ребята устроились... Самым приятным было то, что все эти блестящие сексапильные люди проявляли ко мне повышенный интерес как к человеку из Европы, которая для многих в Америке до сих пор остается неким манящим зазеркальем и одновременно является образцом культурного образа жизни. Мы с Арт-дилером сразу же перебросились парой фраз по-немецки, вызвав оживление аудитории. Судя по хорошему выговору, он в Германии — далеко не новичок. Торгует русским авангардом, возит доски за океан. Сейчас приехал сюда на Sotheby's. Тем временем подошли недостававшие люди, и мы всей компанией, погрузившись в три автомобиля, выехали в мерцавшую свистопляску нью-йоркской ночи.

"Одесса". Путь, как мне объяснили, был неблизким — на Брайтон-Бич. Там, в одном из русских ресторанов, уже был заказан стол. С Бруклинского моста, через который нужно было попасть на ту сторону Ист-Ривер, открывалась совершенно фантастическая панорама нижнего Манхэттена. Яркие башни, словно неоновые мегафаллосы, теснились к черным водам залива, отражаясь в них сюрреальными имиджами какой-то марсианской цивилизации. Это был классический открыточный вид, много раз виденный мной на бесчисленных картинках и постерах, но оригинал, безусловно, превосходил по впечатлению все многомиллионные копии в миллион раз.

— Что, Вовка, здорово? — спросил с заднего сиденья Алекс.
— Да, ничего так...
— Ну, ты еще Брайтона не видел, вот сейчас будет прикол!
— А я по этому мосту каждый день на работу езжу, — заметила рулившая нашим белым джипом блондинка с длинными вьющимися волосами, — так что уже достало. А у вас в Берлине есть небоскребы?

Она стрельнула в меня своими небесно-голубыми глазами.

— Берлине небоскребов нет, есть немного во Франкфурте.
— Да? А я-то думала, что Германия — продвинутая страна, — протянула Блондинка с тоном легкого превосходства.
— Зато у нас медицина бесплатная, и много чего еще...

Разговор принимал типичный оборот: как у вас, как у нас... А у нас можно получить кредит под ничего и не отдавать... А у нас можно жить на всем готовом и не работать... А у нас бензин 30 центов за галлон... А у нас за тыщу марок можно обставить всю квартиру европейской мебелью...

Мы мчались по автостраде вдоль Атлантического океана. Справа, за ист-Ривер, горели мертвяще-холодным светом, на фоне черно-звездного осеннего неба Новой Англии, небоскребы нижнего Манхэттена. Потом они остались позади, а мы все дальше углублялись в зону малоэтажных строений Южного Бруклина...

— А у нас на Брайтон-Биче можно за двадцать баксов пожрать от пуза и еще выпить неслабо, — вступил в беседу Алекс. — Что там, подъезжаем?

Мы остановились на прибрежной променаде, застроенной светлыми жилыми многоэтажками. На одном из фасадов красовалась огромная освещенная надпись: "Одесса". Да, тут на самом деле — прямо как в Одессе: прибой, морбуль, песчаный пляж, спальный райончик для честных граждан... Блондинка все никак не могла запарковать свой джип, пытаясь втиснуть его между двух чужих тачек. Пока она их расталкивала, Алекс с приятелем отправились в ресторан — проверить, все ли на месте, готов ли стол. Минут через пять они вышли оттуда с озабоченными лицами.

— Какие-то непонятные дела, — говорит Алекс, — там сидит целый стол быков, похоже — будет крупная разборка. Может быть, поедем в другое место?
— А что со столиком-то? — спрашивает его кто-то из наших.
— Да со столиком все в порядке, но мы можем отказаться без проблем.
— Может, в самом деле поедем в другое место? — засуетился Арт-дилер.

Возникла неловкая пауза. Ехать куда-то еще, на ночь глядя, да еще такой большой компанией, было в облом. Особенно после того, как долгожданная цель находилась, буквально, в двух шагах! Вот тебе и Брайтон-Бич — Одесса-мама!

— Ладно, я еще раз схожу, разведаю...

Алекс снова скрылся в одностворчатой двери ресторана, которую со стороны можно было принять за вход куда-нибудь на склад или в каптерку. Народ нервно курит, в животах уже урчит.

— Ничего не понимаю, — говорит вновь нарисовавшийся Алекс, — вроде все нормально, но быки-то зачем? Тут на прошлой неделе уже устроили перестрелку, реально...

Но голод — не тетка. После некоторых колебаний решено было, все же, зайти, посмотреть, и по возможности — остаться.

Входим в ресторан, спускаемся вниз, в гардероб.

— Дядя Миша, привет! Как дела? Все о'кей?

У дяди Миши на стене висит табличка по-русски: "Гардероб — один доллар". Я сдаю свою кожану, Алекс — пальто, остальной народ — свои вещи. Поднимаемся наверх, заходим в зал. Первым делом хочется, естественно, взглянуть на быков: не слишком ли ужасны, нет ли у них на столе стволов?

— Где быки? — спрашиваю я Алекса.
— Вон, слева.

Там, действительно, сидит странная команда: за составленными в ряд столами теснятся подозрительно небритые мужчины в свитерах. Человек двадцать. Двухметровые молодцы с устрашающе-большими ручищами.

Вот это попадалово! Я лихорадочно к ним приглядываюсь, пытаясь понять, что же делать дальше, и тут понимаю... Вау!

— Алекс, это, что ль, быки-то?
— Ну да, а что? Лучше пойти в другое место, да?
— Да зачем же в другое, давай, здесь останемся. Ведь это же просто спортсмены!
— Ясное дело, что не бухгалтеры. Качки, штангисты — это понятно...
— Нет, я имею в виду, что это — настоящие спортсмены. Литовская сборная по баскетболу!
— Какая сборная? Вовка, что с тобой? Ты их знаешь?

Я их в самом деле знал. Впрочем, не лично, и даже не через телевизор. Я вспомнил, что эта самая команда, всем составом, летела вместе со мной одним и тем же рейсом из Амстердама в Нью-Йорк. Ребята гуляли на борту как могли, шутили с девушками, стюардессы только успевали обслуживать. Между собой говорили по-русски, так что литовская легенда всплыла уже почти на самом приземлении... Ну вот, пришли теперь покушать. Алекс попросил метрдотеля пойти проверить.

— Да, в самом деле — литовская сборная. А мы-то боялись, что нас опять взрывать пришли!

Метрдотель сиял: слава богу, сека кончилась.

— Ребята, отбой, все в порядке, это — Вовкины друзья-прибалты! — сообщил радостный Алекс остальным.

Народ, конечно, воспрял духом, особенно — Арт-дилер. Ведь у него завтра важная встреча, и он никак не может рисковать жизнью, подставляя тем самым интересы партнера, из-за каких-то там одесских дел! Расслабились и остальные.

Официант ведет нас к столику. Тут уже все сервировано. Это называется "комплексный стол", который обходится дешевле, чем то же самое количество отдельных "комплексных обедов". Такой комплексный стол стоит на человека двадцать-тридцать долларов, а дозаказываешь уже блюда по розничной цене. Но еды приэтом действительно очень много, включая кофе с пирожными. Ну и, конечно, икра, красная рыба, водка. Мы садимся, выпиваем, закусываем, закуриваем.

Ресторан был довольно просторным и вмещал два-три десятка столиков. Все они были заняты теплыми компаниями, в том числе — с детьми, которые время от времени соскакивали со стульев и начинали носиться вокруг. На освещенную разноцветными юпитерами низкую круглую эстраду вышел ресторанный биг-бэнд, а человек с пышными усами объявил, что сейчас будет петь. Весь зал зашелся овацией. Да, любит, видимо, местный пипл пожрать и оттянуться! Усатый снял микрофон со стойки и сошел в зал: "Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой..." Где-то я уже это слышал?

— Вовка, это же Вилли Токарев, наша звезда! — Алекс смотрел на меня блестящими глазами. — Давай, пей и не о чем не думай. За все заплачено!

Это был уже второй концерт за этот день, если первым считать афро-исламский перформанс на Таймс-Сквере. Но в "Одессе" Африка вновь напомнила о себе, да еще как! После того, как Токарев сделал несколько хитов и сошел с дистанции отдохнуть, его место "у пульта" заняла... самая настоящая негритянка: рослая, толстая тетка, черная как ночь, вся в золоте и завернутая в ярчайшие ткани немыслимых расцветок. Ну, сейчас будет, наверное, "Summer Time" или "Дом восходящего солнца ", — подумал я. И радикально просчитался. Черная тетя, к моему полнейшему изумлению, затянула цыганский романс на русском языке, да еще каком! Это выглядело так, как если бы Луис Армстронг спел в оригинале Высоцкого или Майкл Джексон — Гребенщикова. Одним словом — город контрастов. Сильно подпившие посетители ломанули отплясывать гопака. Особенно веселились дети, прыгая и корчась кто как мог. Наши, конечно, тоже повскакивали с мест. Алекс, ухватив сразу двух дам за талии, пытался их тискать одновременно, выделывая коленца:

— Вовка, давай плясать, иди сюда!

Алекс — главный плэйбой в компании. Танцует со всеми женщинами подряд. Танцует очень модно, приседая и выбрасывает вперед ноги в дизайнерской обуви с круглыми носами. Он наслаждается жизнью, потому что дела у него идут неплохо. Он — программист, только что открыл собственную фирму, взял кредит на квартиру. Женщины его тоже любят и танцуют с ним охотно.

Очень скоро по всему залу сформировались цепочки положивших друг другу руки на плечи плясунов, которые стали спонтанно самозамыкаться в круги — прямо какой-то хасидский шабаш, понимаешь! В нашем танц-круге, безусловно, господствовал Алекс. Выйдя в середину, он выделывал такие пируэты, что мог бы позавидовать сам Чабби Чеккер! А потом он втянул в свои безобразия нашу Блондинку, которая начала активно демонстрировать свои красивые ноги в ажурных чулках на розовых штрипках, то и дело мелькавших из-под легкой мини-юбки.

В одном из перерывов между плясками к нашему столику подошел пожилой, скромно одетый мужчина:

— Извините, молодые люди, вот я вижу, у вас такие интеллигентные лица... Не хотите ли купить авторский экземпляр книги, с автографом?

В руках у него — белый томик в твердой обложке.

— Так это что, Вы — автор?
— Да, я. Вот, здесь даже есть предисловие Юрия Нагибина!

Он раскрывает томик и показывает, где стоит это нагибинское предисловие.

Я беру книгу в руки, листаю. Выглядит как репринтная печать с машинописных страниц, но предисловие Нагибина, действительно, есть.

Впрочем, тот ли это Нагибин, и вообще, знает ли настоящий Нагибин о самом существовании этой книги вместе с ее автором — тоже большой вопрос. С другой стороны — будь то хоть сам Шолохов: нам это нужно?

— Дядя, сколько стоит книжка? — спрашивает Алекс.
— Недорого, двадцать долларов.

Двадцать долларов — это как раз цена комплексного обеда с водкой. Может быть, писатель просто хочет расплатиться своей книгой за место у стола?

— Дядя, хочешь выпить? — Алекс налил ему полную рюмку водки. — Давай, за русскую литературу!

"Дядя" крякнул стопарь:

— Ну, спасибо молодежь! А как же книга, брать будете? Не будете?

Книгу покупает "на память о чудесном вечере" Арт-дилер. Благодарный автор подписывает экземпляр и отправляется к следующему столику. Мы заказываем еще водки.

— Вовка, как дела? — конспиративно подмигивает мне Алекс. — Все о'кей?
— О'кей, Саша!
— Ну, значит — так держать!

Мы хлопаем по стопарику и идем танцевать...

Центральный Парк. Я проснулся около полудня, на одной из кушеток в зале, хранившем в девственности следы вчерашней гулянки: банки-склянки, хапцы в пепельницах и вовне. Вокруг — никого. Я вылез из-под одеяла. Первым делом — в душ. В коридоре наткнулся на выходившего из санузла хозяина квартиры в бродвейской башне:

— Вовка, как дела, голова не болит?

Он жизнерадостно захохотал. Через пять минут я вышел из ванной и направился обратно в залу — чего-нибудь налить, для начала. Из другой комнаты выходит, запахивая шелковый халат, Арт-дилер со своей щетиной:

— Ну, че, гайз, мне нужно бежать по делам. Саш, я сегодня буду переезжать в гостиницу у Центрального Парка. Дороговато, блядь, а что делать? Таких клиентов, как у меня, надо приглашать на переговоры в гостиницы, а не в квартиры к друзьям. Да и адрес с телефоном нужны солидные на визитке.

Поправив голову, я задумался над тем, с чего же мне реально начать свой первый день нью-йоркских каникул? Алекс предложил подойти через пару часов в Центральный Парк, на роликовый каток, где он отрывался по воскресеньям с компанией коллег. Он сказал, что недалеко от катка находится Дакота-Билдинг — тот самый дом, где некогда жил Джон Леннон, и который я хотел непременно посмотреть. Там же рядом — мемориальный садик Strawberry Fields. Да, именно отсюда мне нужно начать знакомство с Большим Яблоком.

Я вышел из парадной на Бродвей и нырнул в подземку, доехал до 81-й улицы и вышел на поверхность у Музея Естественной истории. Чтобы попасть к Дакоте, нужно было пройти с десяток улиц вниз, по Сентрал-Парк-Вест. День был солнечный, ясный. Слева, через дорогу, за невысокой гранитной оградой тянулся красно-желто-зеленый массив Центрального Парка, по ту сторону которого вставала многоэтажная ширма из манхэттенских билдингов. Справа тоже тянулись билдинги, квартиры в которых, вероятно, стоили бешеных денег. Еще бы, с таким видом из окна! В одном из этих домов проживал Джордж Сорос — известный финансист, который однажды сказал, что больше всего его привлекают в Нью-Йорке деревья. Это прямо как тот таджикский чабан, который мне говорил: "Хороший Москва город, только скучный, смотреть нечего — одни дома!"

Впрочем, такой дом, как Дакота-билдинг, посмотреть стоит даже чабану. Это — очень мощное, занимающее целый квартал восьмиэтажное строение, отделанное в духе замка из кельтских сказок: с мощным гранитным фасадом, круглыми башенками, готической крышей, резной аркадой въезда, коваными решетками и резной каменной орнаменталистикой. Я, естественно, хотел зайти в ленноновский подъезд, но пути туда, как и ожидалось, оказались наглухо перекрытыми швейцарской гвардией. Еще бы, ведь Йоко продолжает здесь жить и боится маньяков, подобных Марку Чапмену, жертвой которого стал ее муж. Чапмен несколько раз подавал прошение о помиловании, но всякий раз Йоко настаивала, чтобы тот оставался за решеткой, ибо в ином случае будет беспокоиться о безопасности — своей собственной и членов своей семьи.

В самом деле, личности подобные Чапмену, крайне опасны. Это своего рода паталогические убийцы, движимые внутренней смертоносной программой, которая до времени заторможена в подсознании — в ее прямом биологическом формате — многочисленными слоями социально-культурной суггестии. Что и когда такому маньяку стукнет в голову в следующий раз, на ком он приколется — не дано знать никому, даже ему самому, но внутри-то — тикает! Патологические маньяки опасны, прежде всего, тем, что убийство несет им не нравственные проблемы — типа "тварь ли я дрожащая или право имею", — а прямое садистское удовлетворение хищника, граничащее с оргазмом. Именно против этого архе-типа человека-хищника протестовал Леннон в своих песнях и акциях, и вот именно этот самый тип, хрестоматийный в своей архетипике системно запрограммированного зла, является к Леннону подобно злому смертоносному зомби, движимому невидимой рукой антигуманной, репрессивной системы. За мир без этой системы написана песня "Imagine", которая, по иронии судьбы, и включила у Чапмена желание убить Леннона за отрицание рая:

Imagine there's no heaven.
It's easy if you try.
Nowhere below us.
Above only sky.
Imagine all the people living for today...

Я перешел от Дакоты на другую сторону улицы, к Парку, и вскоре, перед входом на одну из тропинок, увидел темный квадрат с изображением кленового листа и надписью: "STRAWBERRY FIELDS". Эта тропинка вела к перекрестку, где выложен черно-белый мозаичный круг, копия помпейского, в виде солнца с расходящимися лучами и надписью в центре: "IMAGINE". Еще там была вмонтированная в грунт стальная табличка с текстом: "Strawberry Fields. Imagine all the people living life in peace". Ниже шел список 121 страны, официально признавших Земляничные поляны "Садом мира".

Let me take you down, 'cause I'm going to Strawberry Fields.
Nothing is real and nothing to get hungabout.
Strawberry Fields forever.

Помимо мемориальных табличек, на склонах этого ландшафтного сада Брюса Келли можно найти множество разновидностей лечебных трав, растений, а также живописных точек для дзэновских медитаций. Поскольку я предпочитал медитацию конфуцианскую, то самым удобным для себя нашел присесть на скамейку, прямо напротив мозаичного круга. В самом деле, чего же такого можно себе проимагинировать? Вот, если бы настоящая Йоко здесь еще появилась! Земляничные поляны — это же их с Джоном любимая часть парка, превращенная в мемориал вечной любви...

Я поднялся со скамейки и решил пойти поискать этот самый роллердром, который, судя по описаниям Алекса, находился где-то поблизости. Взбежав на прилегавший холмик с целебными травами, я огляделся по сторонам. Первое, что бросилось в глаза — это группа черных фигур чуть по-отдаль, разматывающих какие-то провода. Смотрю внимательнее и вижу, что они устанавливают съемочную аппаратуру — лампы, камеры, микрофоны... Ну, ясное дело, в Центральном Парке — каждый день съемки. Я вот, тоже свою веду! Интересно, а что же это они снимают? Внимательно сканирую местность и замечаю одиноко стоящую под деревом фигуру. Женщина? Тут что-то во мне четко сказало: "Йоко". Йоко? Не может быть, это было бы слишком банально! Однако... Я с интересом спускаюсь ниже, пытаясь разглядеть лицо таинственной незнакомки: да, лицо дальневосточной национальности, как и съемочная команда. Японцы? Точно. Тут включилась професиональная наглость. Подхожу к ближайшему из ребят, спрашиваю:

— Сорри, эта дама, там под деревом, в черном, случайно не миссис Йоко Оно?
— Хай, — говорит он, — йес, миссис Йоко Оно.
— В самом деле? А вы что тут делаете? Снимаете?
— Да, мы — японская муви-кру, делаем сюжет для телевидения: "Наши люди в Америке".
— Как Вы думаете, можно мне ее сфотографировать? Я — русский журналист из СССР.
— О, Вы — русский журналист из СССР? — японец с деланым изумлением взглянул на меня. — Я сейчас спрошу!

И он, положив кабели, засеменил к запретному дереву, а я — за ним. Телевизионщик что-то сказал Йоке по-японскии, она перевела взгляд с него на меня и обратно, а потом тот обернулся и сказал, что я могу снимать. Йоко улыбнулась. Я сделал пару шотов и сказал, что специально прилетел из-за океана на это место, и видно — не зря.

Да, это был день, когда сбывались мечты. Чего бы мне еще такого загадать, пока поле не рассеялось? Может быть, американскую любовницу? Йоко сказала, что собирается делать свою выставку в Берлине, при содействии Фонда Штарке. У этого фонда в Грюнвальде есть вилла, где часто выставляется современное искусство. Мне там приходилось бывать на представлениях своих друзей, так что мы сразу нашли с Йокой некоторое общее пространство отсчета. Я, конечно, не стал ее грузить, ведь визитки было достаточно. Пожелав удачных съемок телекоманде, я отправился в сторону роллердрома.

По пути наткнулся на целый карнавал перуанских индейцев, исполнявших всем известную музыку андина: на дудках, свистульках, миниатюрных гитарках и больших ухающих барабанах. А еще чуть дальше, на ступенях у пруда, давал концерт одиногий гитарист, но он так играл, что публики собрал вокруг себя больше, чем целый перуанский оркестр в национальных костюмах. А еще чуть дальше я увидел роллердром. Это была асфальтовая площадка, где по кругу гоняло на роликах три десятка человек, причем половина из них была вполне квалифицирована для цирка на коньках. Очень круто ездили негры — приседая, разворачиваясь, прыгая и скрещивая ноги. Девушки в касках и защитных щитках рассекали воздух на скорости городского кэба, а то и полицейской машины под сиреной. Среди крутившихся вокруг центральной оси был Алекс. Он довольно прилично перебирал конечностями, катился задом, элегантно разворачивался в прыжке. Сразу видно — человек дома, сложа руки, не сидит...

Мы с ним поболтали немного, потом я отправился дальше гулять — через Парк, в обратную сторону. Была у меня тайная надежда встретить тут Рыжего — старого знакомого, который, судя по информации знакомых, чуть ли не каждое воскресенье выступает у Пруда, вместе со всем своим многочисленным семейством — женой и пятью детьми — с музыкальным проектом "The Black Мama Dharma Band". Это была единственная "белая" группа, которая тогда гуляла в андеграундных гарлемских чартах. Но это, видимо, было не то желание, которому в тот день было суждено осуществиться. Я заказал в ресторанчике у Пруда американский ланч, оттуда, минуя египетский обелиск — иглу Клеопатры, — вышел к махине музея "Метрополитан".

Метрополитан. Оказавшись в громадном гулком холле музея, пытаюсь соориентироваться. Гардероб, касса добровольных взносов, значок на лацкан, наконец — план. Где есть что? Я выбираю, словно в меню, какое блюдо соответствует моему настроению. Пожалуй, последую путем Цезаря и Клеопатры. Сначала иду в римский отдел, затем — в египетский. Меня вело сквозь лабиринты проходов, обрамленных бесчисленными пергаментами, нефритово-золотыми ожерельями, магическими препаратами. Каменные боги со звериными головами охраняли входы и выходы, и мумии солнечных потомков бестрепетно покоились в многослойных расписных гробницах. Наконец, я оказался в огромном зале, в центре которого, на гранитном возвышении, в обрамлении пальм и живой воды поднимались натуральные останки храма Дендуры — буро-песчаный известняк, хранивший на своей поверхности следы прикосновений бронзовых зубил каменорезов добиблейских времен. А потом — снова саркофаги, препараты, пергаменты, пергаменты, списки... С одного из них на меня глянуло смуглое девичье лицо: карие глаза, большие крылья век, изощренный разлет бровей, тонкие, чуть смеющиеся губы. Черный нимб волос, выделяющий золото больших серег. Я остановился и посмотрел ей в глаза: кто ты, вечно юная и смеющаяся? Она улыбалась молча. Подмигнув ей, я отправился к выходу.

Я спустился с крыльца, прошел вдоль корпуса музея и снова вошел в Парк. Было уже темно, и лишь тусклый свет редких фонарей разряжал местами тотальный мрак зарослей, сквозь которые, легкой дугой, бежала тропинка на ту сторону зеленого массива. Мне нужно было пересечь его, чтобы оказаться в Вест-Сайде, где меня ждали в гости литовские друзья. Говорят, что ходить здесь по ночам — не лучшее занятие, но как не хотелось ехать сабвеем вокруг! Я решил попытать счастья и начал постененно углубляться в ночные кущи. Но очень скоро потерял всякие ориентиры, уже не соображая, по какой из тропинок нужно идти дальше. Может быть, определиться по звездам? Я остановился и взглянул на небо. Оно было открыто в бесконечную бездну черного пространства, в котором перемигивались редкие искорки звезд. Где же Ковш? Может быть — там? Непонятно... Или вернуться?

Я обернулся и в тусклом мерцании фонаря увидел приближавшуюся фигуру. Стройную, женскую. Отлично, можно хоть спросить, куда идти! Я молча ждал. Фигура, постепенно замедляя шаг, продолжала приближаться, пока, наконец, почти поравнялась со мной. Я взглянул в лицо незнакомки и увидел... ту самую юную египтянку с файюмского списка, которой подмигнул при выходе из музея: карие глаза, большие крылья век, изощренный разлет бровей, тонкие губы, но уже не смеющиеся, а чуть приоткрытые в легком испуге. "Вот она, магия Древнего Египта! — пронеслось у меня в голове. — Неужели это возможно?" Египтянка пристально смотрела на меня, не двигаясь. Я стряхнул с себя паралич миража и спросил несколько отчужденно прозвучавшим голосом:

— Простите, мэм, Вы не скажете, как пройти в библиотеку?

Джулия. Ее звали Джулией, она была студенткой художественной школы в Челси. Она тоже возвращалась из Метрополитана, выйдя из музея, вслед за мной, буквально через минуту, и, аналогично, не желая ехать вокруг, решила срезать через Парк. Сначала она приняла меня за грабителя или маньяка, специально пасущего одиноких жертв. Потом попыталась немного тормозить паранойю, но Центральный Парк есть Центральный Парк, все знают... А тут я еще молча шагнул навстречу. "Ну, думает, — сейчас или ограбит, или трахнет. Хорошо, если в живых оставит. Может, лучше бежать, пока не поздно?" Но было поздно, я уже подошел и спросил:

— Простите, мэм, Вы не скажете, как пройти в библиотеку?
— В библиотеку?
— Сорри, это такая русская шутка. На самом деле мне надо в Вест-Сайд...

Узнав, что я русский, она очень удивилась, поскольку никогда прежде не встречала людей из СССР — этой загадки истории. Нам оказалось по пути. Мы благополучно пересекли Парк, я проводил девушку до самого подъезда студенческого общежития на 92-й улице. По пути она успела рассказать, что родилась и выросла у самого Ниагарского водопада, а в Нью-Йорк-Сити приехала учиться живописи в SVA (School of Modern Art). Я пообещал позвонить ей. Завтра после школы. И отправился к литовским друзьям на соседнюю улицу.

На следующий я пригласил Джулию пойти со мной, за компанию, в творческую лабораторию человека, с которым познакомился накануне, у литовских приятелей. Он представлял собой бородатого фрика, который почему-то очень хотел, чтобы я непременно ознакомился с его творчеством поближе. Жил этот человек, как выяснилось, совсем рядом с SVA. И даже читал там лекции. На квартире у Фрика, действительно, оказалось очень крутое лазерное оборудование: всевозможные высокоточные линзы, системы сканирования и прочие чудеса для производства неких дико компримированных, крайне сжатых микроснимков. То, что он делал, производило в сухом остатке странное впечатление. На дисплее появлялись изображения голых женщин под анимированным дождем, например, из цветов или морковок. Джулия потом сказала, что посчитала парня за тяжелого сексиста, а его искусство — отстойным, и очень удивилась, когда я сказал, что он преподает в ее школе.

— Слава богу — не в моей группе!

В тот же вечер я договорился на дринк с Ильей и Феликсом. Первый был моим старым питерским знакомым, второй — приятелем первого, тоже питерец, с которым мы были знакомы заочно, по дипломатическим каналам. Феликс жил в Нью-Йорке уже много лет. Он был художником-реставратором, но в первую очередь — просто художником с классической подготовкой. Его мастерская располагалась в громадном лофте, на одном из верхних этажей массивного билдинга, стоявшего на берегу Ист-Ривер, у самого Бруклинского моста. Окна мастерской выходили прямо на манхэттенский даунтаун, так что из них можно было наблюдать сюрреальные имиджи марсианской цивилизации каждый вечер, в полном объеме. "Лучший вид Нью-Йорка!" — говорил Феликс.

Он с Ильей заехал за нами в Челси на своем "раббите", и мы все вместе отправились в Вилледж. Там Феликс привел нас в заведение, которое было декорировано как бы голландской живописью "под Рубенса" и производило уютное впечатление. Он всем заказал по кружке пива и стопке скотча, потом попросил поставить стопки прямо на дно кружек. Вот так и пить — "two in one". И он показал наглядно, как это делается. А потом говорит:

— Вон, посмотрите — на стенах картины висят, и ведь не просто туфта какая-то, а все — настоящие голландские оригиналы. Говорю это как профессиональный реставратор.
— Ну да?
— Это же Нью-Йорк, тут все должно быть самое-самое. Иначе — засмеют!

Затем пошла типичная русская дискуссия на темы жизни, смерти и абсолютного знания. Сошлись на том, что искусство сомневаться стоит выше искусства знать. Джулия слушала, затаив дыхание. Первая встреча с русской мыслью, да еще какой!

— Джулия, все русские — философы!

Она не понимала, шутит Феликс или нет. Это был пункт, когда американская прагматичность никак не могла взять верх над спонтанной наивностью, провоцируемой этими странными русскими. Но она хорошо понимала, что мы — славные ребята и что зависать с нами — страшно приятная штука.

— You, guys, are terrible!

Иностранец в Нью-Йорке-2. Потом, до самого уикенда, я должен был болтаться по городу в одиночку, потому что Джулии надо было учиться. Я составил себе программу похода по знаковым местам из "Иностранца в Нью-Йорке". Прежде всего, я осмотрел комплекс ООН, который поразил меня изнутри какой-то советской убогостью и запыленностью, пластиковой второсортностью и социалистической неухоженностью. Сразу видно: общественные денежки неэффективно прогуливаются, а счета выставляются по полным расценкам. Рядом с ООН — гостиница "Тюдор", в которой останавливался Кублицкий. Разумеется, я поднялся на Эмпайр-Стейт-Билдинг, запечатлелся на фоне манхэттенских свечек, оттиснул на последнем этаже знаменитого небоскреба, из одноцентовой монеты, специальный сувенирный жетон. Представил себя Кинг-Конгом... Кублицкий пишет, что раньше смотровая площадка была здесь открытой, но ее облюбовали самоубийцы-романтики, после чего здесь было сделано решетчатое ограждение.

Потом съездил на специальном паромчике на остров Эллис, к статуе Свободы. В пути познакомился с парнем из Гонконга. Он учился на администратора отеля и делал в Большом Яблоке свой отпуск. Очень разговорчивый китаец, приглашал в гости, дал визитку. Говорил, что собирается побывать в Берлине. Он активно интересовался, как это вдруг упала Стена? Ведь у них вокруг Гонконга тоже что-то вроде стены — от беженцев из коммунистического Китая. И ведь, в самом деле, не зря волновался: пала через несколько лет и Гонконгская стенка!

"День наступит, день настанет: весь Китай единым станет!": это куплет из песни по случаю объединения континентального гиганта с бывшей британской колонией Формоза, которую написал один из слушателей "Радио Россия". В таком историческом решении китайской проблемы уверен и скандальный американский маоист Боб Авокян. Его книгу я приобрел, по крайнему настоянию продавца, в магазине левой и анархической литературы недалеко от Юнион-Сквер, по соседству с шагающим по мостовой двухметровым железным Ганди. "Phony communism is dead! Long live the real communism!" — провозглашал красный гуру со страниц своего прокитайского опуса. Маоисты в Америке? Кто бы мог подумать!

— Да нет, он уже давно не в Америке! — успокоил меня продавец.

По словам последнего, мэтр давно пребывал в бегах где-то за океаном, объявленный ФБР в розыск за радикальную деятельность. Мировая революция — это серьезно!

Сходил в Музей Современного Искусства (МОМА), где обнаружил бурлескную инсталляцию Кабакова, предметно воспроизводившую бытовой галлюциноз похмельной горячки бесхитростного советского обывателя. Мрачного вида полутемная зала была завалена какой-то ломаной рухлядью, через которую можно было пробираться исключительно по специальным мосткам, заботливо проложенным организаторами шоу. Но самое ужасное было не в рухляди, и даже не ее количестве, а в том, что все пространство кабаковской залы было усеяно стремными маленькими полупрозрачными человечками, размером с палец. Я вспомнил, как у меня под циклодолом из асфальта росли полупрозрачные голубые цветы, и получил такой приход инфернальных ощущений, что постарался поскорее выбраться наружу.

Но едва вырвавшись от Кабакова, я попал на перформанс к австрийскому хулигану Флацу. Огромная лысая голова, на всю стену, в абсолютно темном зале отчаянно кричала, очень громко, так, что уши закладывало. Причем, кричала очень долго. Вероятно, запись шла по кругу. У входа в эту камеру арт-террора я заметил облокотившегося о корсяк секьюрити. Вероятно, вышел из вверенного его дозору художественного пространства немного очухаться. В самом деле, только себе представить: всю смену — в такой среде. Полная темнота, и отчаянно орет, без умолку, огромная голова. Современное искусство... Съедешь тут!

Нью-Йорк — город джаза. Джаз здесь на каждом шагу: на улице, в сабвее, в парках и на вокзалах и, конечно же, в кафе, ресторанах, клубах. Везде нью-йоркский джаз — самого высокого качества. Но истинным хай-лайтом не только нью-йоркского, но и мирового джаза считается клуб "Blue Note", на который я набрел совершенно случайно, болтаясь по вечернему Вилледжу в районе Бликер-Стрит. Несмотря на скромность размеров и убранства, этот клуб считается едва ли не лучшим во всем Нью-Йорке.

В "Блу Ноут" практически каждый день выступают звезды мировой сцены первой величины — самые сливки, creme de la creme. Конечно, это место немного туристическое, заезжих провинциалов тут всегда больше, чем коренных нью-йоркеров, да и я сам тут — турист, legal alien, так что не ропщу на "неаутентичность". Ведь главное — музыка, не так ли?

Вы платите 25 долларов за место у столика и заказываете сверху еще фаст-фуда с пивом, примерно по ценам Мак-Дональдса. Или за 15 долларов — место у бара, только напитки. Свет в зале выключается, зажигается над сценой, и начинается, нон-стоп, драйв часа на полтора. В тот раз там выступал Ал Ди Меола. А за столиком я познакомился с человеком из Техаса, нефтяным клерком, который дико тащился в Нью-Йорке в период своего краткого служебного отпуска. Он был чем-то внешне и даже внутренне похож на Бергера из фильма "Hair" — залетного провинциала в Нью-Йорке, вкушающего плоды богемной жизни.

А потом наступила суббота.

Вашингтон-Сквер. Я ждел ее возле выхода из сабвея на Юнион-Сквер, присев на ступеньки перед входом в сам скверик. Неподалеку от меня, по краю тротуара, все сновала какая-то гиперактивная женщина с мегафоном в руках и призывала народ по всем проблемам обращаться прямо к господу Иисусу Христу, поскольку он — любит нас. Нью-йоркеры вяло проходили мимо, не обращая внимания на призывы к сверхъестественному. Ну а где же Джулия? Может быть, мы что-то перепутали? Я уже не знал, что думать, как вдруг увидел ее, поднимавшуюся по ступеням из подземки.

— Извини, я задержалась в школе!
— Нормально. Куда пойдем?
— Ты знаешь, я хочу тебя пригласить в одну галерею, в Сохо. Мне нужно написать что-нибудь об этой выставке для школы.
— О'кей. Скажи, ты куришь траву?
— Хм! А у тебя есть?
— Нет, но ведь мы можем ее где-нибудь купить?
— Да, тут недалеко, на Вашингтон-Сквер, это нам по-пути...

Мне было интересно узнать, как вся эта процедура проходит здесь, в Нью-Йорке: что за люди, что за сорта? Уже на подходе к скверу подкатывает какой-то темнокожий:

— Want some stuff?
— Для начала — посмотреть.

Заходим за какой-то угол. Темнокожий разворачивает обрывок газеты. Выглядит как сушеные водоросли.

— Это — ямайская солома.
— Джулия, ты знаешь, на что это должно быть похоже?

Она разглядывает, нюхает:

— Черт его знает!

Я тоже нюхаю. Не пахнет никак. Наверное, крутит темнокожий...

— Эй, гайз, это действительно настоящая ямайская солома. Все — за двадцать пять!

Я — в сомнениях.

— Ну так что же? Или пойдем, еще посмотрим?
— Пойдем, еще посмотрим.

Темнокожий разочарован:

— U guyz R crazy!

Мы отваливаем. Входим в сквер. Это — большая прямоугольная поляна, опоясываемая пешеходной дорожкой, вдоль которой стоят скамейки. Зеленый пятачок в каменном колодце Вилледжа. Рядом — Нью-Йоркский университет, и большинство народа на поляне — студенты. Почти все — любители потащиться. Некоторые сидят прямо на траве, группками и поодиночке. Кто-то даже лежит, на боку или на спине. Идиллия как в Берлине на Зюдштерн. Только немного помасштабнее.

Вообще, Гринвич-Вилледж чем-то напомнил мне берлинский Кройцберг — богемно-турецкий район в прилегавшем к Стене американском секторе. Сегодня Стены уже нет, как нет и американского сектора. Но в тот день все это еще существовало... Я улетал в Америку в самом начале ноября восемьдесят девятого и помню, как с борта самолета глядел на Берлин. Узкая белая ниточка Стены опоясывала западную часть города как бы магическим шнуром абсолютного табу. Западный Берлин, эта "забытая территория", был городом-призраком и европейской столицей радикального авангарда — политического, культурного, экзистенциального. Урбан-арт, эстетика распада, руины войны. Баррикады хаотов-анархистов и полицейские фаланги. Туристы и международная богема. Мекка для сексуальных меньшинств и не желающих отдавать свое здоровье бундесверу. Студенческий парадиз. Оторванность, кул, жизнь в себе...

Мы идем по дорожке. Навстречу — черный паренек.

— U want some?
— Sure!

Садимся на скамейку. Снова — обрывок газеты. Те же водоросли. Фак! Паренек закручивает джойнт. Я пробую. Хм? По-моему — туфта!

— Ну как?
— По мне, так что-то вроде Мальборо Лайтс!

Паренек в недоумении. Джулия смеется: "Мальборо Лайтс!" Берет джойнт, затягивается. Дилер бросается в апологетический спич, уверяет, что стафф — самый настоящий. Подробно объясняет откуда, что и как сюда приходит, кто кому и сколько должен, как пасут менты и кому сколько следует платить, чтобы отмазаться. Между делом затягивается и продолжает гонку. Затягиваюсь еще раз и я, затем — Джулия. А наш приятель уже рассказывает, что он — из Сенегала, живет здесь в аптауне и солома — единственный для него способ существования. Ведь он же — нелегальщик.

— Ты говоришь по-французски? — спрашиваю я его.
— Oui!

В Сенегале государственный язык — французский. Давно в Нью-Йорке?

— Десять лет.

Тут я замечаю полицейского, который, поигрывая клэбом, медленно идет в нашу сторону. Ну так что же теперь? Именно в этот момент я начинаю ощущать, что тащусь, как шпала! Паренек, завидев мента, резко затих и нервно застремался: шит! Гляжу на Джулию — та вообще ни во что не въезжает. Ах ты, боже мой! Даю импульс менту, что б не подходил. Тот, действительно, молча продефилировал мимо, даже не взглянув на нас. Сенегальский дилер начал постепенно оттаивать, все более вдаряясь в новый прогон.

— Хоп! — прервал я его. — Сколько?
— Пятнадцать!

Я дал ему пятнадцать, сунул газетный пакет в карман.

— Это же много! — пытается остановить меня Джулия.

Но мне так в лом торговаться или, тем более — еще тусоваться, что решаю просто сэкономить нервы. Ведь они — дороже.

— Все в порядке. Идем!

Поднимаюсь, и меня заносит.

— Так куда мы собирались?
— В Сохо, в гарлерею!..

Мы выходим из сквера и вливаемся в пеструю виллледжевую толпу.

— Как ты себя чувствуешь?
— О'кей. А ты?
— Вишу просто как дирижабль!

ххх

Нам нужна ямайская солома.
Мы идет в тот чудный уголок,
Что зовется парком Вашингтона.
К нам подкатывает темный паренек.

Мы садимся молча на скамейку,
Паренек протягивает butt.
Ах ты милый, сенегальский всеумейка:
Из аптауна говоришь? Посмотрим...But,

That's nothing, just "Marlborough", and "light"!
Ты смеешься тоже. Погляди!
Ты берешь, лукаво улыбаясь:
"Говоришь, что "Marlborough"? We'll see!

Вот уж час сидим мы на скамейке,
Паренек все гонит свой bullshit
О ментах, о стреме, интересах...
Ты считаешь это — real wheet?

Я даю пятнаху, поднимаюсь...
Ой, держи меня, куда теперь идти?
Мы же в Сохо, в галерею собирались.
Говоришь, что в Сохо? Right, I see...

Мы идем по Вилледжу неспешно,
Столь похожему на кройцбергский Берлин.
Do you have your cotton mouth? Конечно!
How're you? Вишу как цеппелин!

Сохо. Мы уже в Сохо. Бесконечными рядами тянутся галареи.

— Раньше здесь было много заброшенных зданий и фабричных корпусов. Туда стали заселяться художники, появились мастерские и галереи. Теперь это очень респектабельный район, для состоятельных артистов.
— А где живут те, у кого нету денег?
— Они уехали в Ист-Сайд.

Мы заходим в закусочную и проглатываем пиццу. А вот, наконец, и та галерея, что нам нужна. Полотна, инсталляции. Античные колонны, венчаемые телевизорами. На каждом экране происходит какая-то тусовка: трактора, мосты, индустриальные сцены. Потом — природа, "острова блаженных"... Все скачет.Мы сидим на диване, уставившись в телевизоры, курим Мальборо Лайтс. Настоящие.

— Ты знаешь, мне эти колонны представляются нашими корнями в наследственности прошлого, а телевизоры — это современный, поверхностный слой нашего сознания со всем в нем происходящим.

Джулия оживляется:

— Ты очень странно объясняешь искусство. Совсем не так, как преподаватели у нас в школе...

Я смотрю на нее и замечаю, какая она красивая.

— Я хочу летом поехать в Нью-Мексико. Там сохранилась настоящая индейская культура, ритуалы, искусство...
— Тебя интересует мистика?
— Да!

Перед выходом из галереи мы берем на память из сувенирной корзины по фиолетовому кристаллу. На улице уже совсем темно. Мне надо на 42-ю, на автовокзал. Уезжаю в Бостон, оттуда — в Берлин. Прощаемся в сабвее.

— Я позвоню?
— О'кей!

Я позвонил ей из Бостона:

— Ты знаешь, мне кажется, я немного влюбился.
— И я тоже...
— Ты мне напишешь?
— Да!

Мне все время хотелось ее сфотографировать, но получилось это лишь один раз, когда мы возвращались из Сохо — на Бродвее, в ярком свете рекламы Мак-Дональдса: сверкающие карие глаза, перламутровые губы, элегантная ковбойская шляпка. Типично американская. Так вот ты какая, юная Америка...

Глава 2. Башни над Гудзоном

Близнецы. В феврале 1991 года я снова прилетел в Нью-Йорк на несколько дней. К тому времени Алекс уехал из своей башни на Юнион-Сквер в Москву и даже успел там жениться, так что остановиться я планировал в бруклинском лофте у Феликса. Мне долго не удавалось дозвониться до Джулии, а когда получилось, она предложила сразу же увидеться.

Мы договорились на встречу поздно вечером, на станции сабвея у "Близнецов" Всемирного Торгового Центра. Откровенно говоря, я не очень хорошо представлял себе, каким должен быть характер наших отношений. Ведь мы виделись всего-то пару раз, а потом больше года — лишь письма. Но в них было больше метафизики, чем чего-то личного... А вот и она — подлетела и бросилась мне на шею, египтянка. Ее волосы стали немного длиннее и, распущенные, делали ее похожей на безумиц-девадаси. Она бросилась мне на шею и я удивился, какая она легкая.

Мы пошли, держась за руки, по ночному Бродвею. Миновав с десяток улиц, зарулили в полупустой паб, где взяли водки и затиснулись в самом дальнем углу, за массивной дубовой бочкой с изрезанной любителями автографов поверхностью. Так и просидели до первых поездов, чтобы она смогла вернуться в Хобокен, а я — в Бруклин.

— Я бы взяла тебя к себе, но там у меня только комната в квартире с хозяйкой.
— Может быть, я возьму тебя к себе?
— К себе? Это куда же? Ты живешь в отеле?
— Я собираюсь завтра туда переехать. У вас в Хобокене есть какой-нибудь?
— Есть, конечно! Прямо рядом с сабвеем...

На следующий день, едва отоспавшись, я отправился пешком через Бруклинский мост к Близнецам, чтобы сесть в сабвей и поехать в Хобокен. От Всемирного Торгового Центра туда ехать четверть часа. При этом линии в Нью-Джерси не обозначены на стандартной карте нью-йоркского сабвея, так что многие гости Большого Яблока даже не подозревают о существовании в городе параллельного метро — очень удобного и эффективного. Едва выйдя со станции подземки на поверхность, я сразу же увидел старое кирпичное здание четырехэтажного отеля. Интересно, как там? Оказалось — совсем неплохо. Во-первых, цена за номер с двухместной кроватью была совершенно смехотворной — 20 долларов в сутки. И это учитывая, что вы находитесь в пятнадцати минутах от WTC и вообще всего даунтауна.

Я встретил Джулию после занятий, у входа главного корпуса на 21-й улице.

— Ты знаешь, я снял гостиницу...
— В Хобокене?
— Естественно!

В том, что сейчас нужно идти прямо туда, даже не возникало сомнений. Мы отправились к Близнецам на сабвей и через полчаса были "дома".

Хобокен — это уже административно не Нью-Йорк, а Нью-Джерси — территория по ту сторону Гудзона. Но фактически Хобокен — район Нью-Йорка. Из Манхэттена туда можно добраться, порой, быстрее, чем до Бруклина, уже не говоря о Квинсе или Бронксе. Чисто внешне Хобокен — типичный американский провинциальный городок, и попав сюда совершенно забываешь, что всего в полумиле от этого места, не той стороне Гудзона бьются в каменных ущельях бешеные потоки человеческой энергии. В основном Хобокен знаменит тем, что здесь родился и провел свое детство Фрэнк Синатра. Тут же появился первый в Америке бейсбольный клуб — результат моды на завезенную русскими лапту.

Отель "Эдвардс" — странный реликт давно ушедших времен. Входя сюда, я неизбежно — словно перенесенный машиной времени — ощущал себя частью эпохи немого кино, и даже немного — его участником: мне почему-то сразу представлялось, что я одет в строгий костюм, макинтош и шляпу, вроде классического гангстера. На всем — вековая пыль. Тусклое освещение. В тяжелом железном лифте поднимаемся на последний этаж. Портье, он же лифтер, крутит небольшой штурвал, приводя кабину в движение, потом открывает дверь. Коридор, длинный и узкий, обит рельефно-узорчатым темно-коричневым линолеумом — вероятным ровесником самой постройки. На полу — толстый ковер-ветеран. Заходим в номер. Почти всю комнату занимает огромная деревянная кровать. Рядом — архаичный комод из того же материала. На окне — темные шторы. Вокруг — мертвая тишина. Такое ощущение, что мы — единственные обитатели гостиницы. Я воспринимал себя не иначе, как водевильным героем, решившим провести в отеле ночь с женщиной. Атмосфера номера была настолько густо насыщена соответствующим электричеством, что от этого просто совершенно некуда было деться. Мы вошли — и сразу бросились на постель...

В самом деле, вопрос заниматься или не заниматься сексом казался абсолютно излишним. Было очевидно, что да, заниматься, причем — сразу и много. Джулия достала из своего рюкзака большую зеленую свечу, запалила фитиль. Потом вынула из косметички ароматическое масло и притянула меня к себе. Все происходило совершенно молча, поскольку было не до разговоров. Наверное, именно поэтому мы не вылезали из постели почти сутки. После того, как все было вылито во все места, Джулия немного виновато взглянула мне в глаза и произнесла первые с предыдущего вечера слова:

— Ты знаешь, в Америке это делается очень просто...
— Ну, мы же ведь — старые знакомые?
— Конечно!..

Мы завтракали в маленьком ресторанчике — омлет с ветчиной, тосты с мармеладом, чай с молоком (местное воспроизведение английской кухни) — и уезжали на целый день болтаться в Манхэттен. А вечером вновь пересекали Гудзон и оказывались по эту сторону действительности.

Малевич. В Метрополитане тогда шел Малевич. Это — несколько залов, заполненных вещами из лучших собраний со всего мира. Держась за руки, мы медленно движемся сквозь фантазии мастера, в интуитивной солидарности с его революционной эстетикой. В очередном зале присаживаемся на диван напротив "Белого на белом".

— Как тебе это нравится?
— Great!

Растаивая, мы проникаемся в белое, а за ним — в другое. Белое захватывает нас, выбеляя алхимическую медь зеркала ощущений... Кто-то проходит мимо, кивает нам на полотно и улыбается. Мы тупо таращимся, не выдавая ментального присутствия. Другие залы — другие вещи. Черный квадрат, красный квадрат, объекты в четвертом измерении. И новое возвращение к фигуративности, но уже — с опытом беспредметности. Материалы выставки в Берлине. Фотографии, таблицы с теорией добавочного элемента.

Поначалу мне показалось, что теория добавочного элемента в чем-то резонирует с теорией прибавочной стоимости. Странный Малевич! Буддо-марксист, как Рерих? В другом, конечно, измерении — в методологии чистого искусства, скорее всего. А вот — фотография Малевича на смертном одре: в изголовье, как икона, — "Черный квадрат". На стенах комнаты — те самые картины, которые мы только что разглядывали в залах экспозиции. Время начинает входить в четвертое измерение, как и пространство...

ххх

Мы разглядываем на белом белое:
That's cool! — говоришь ты,
И Малевича ирония спелая
Изволакивается из пустоты.

Нам подмигивает кто-то из зала,
Выводя из грезы ни о чем.
Мы смеемся, как мумии марка Шагала
И вновь погружаемся в сон.

Мы прозреваем за белым белое,
И за отсутствием — четвертое измерение:
Платоническон и бестелое —
Как амурность чистого времени.

Ах, зачем нам квадрат этот витебский,
Замалевывающий неограниченное?
Наш добавочный элемент супрематический —
Лишь шутьята, закон обезличенного.

Пусть лучше на белом белое,
За безответственностью — безответное...
Ты чувствуешь, как нас уносит в беспределое:
В эротический хаос за космосом светости?..

Ровнер. Как-то раз, перелистывая "Новое Русское Слово", я наткнулся на объявление о заседании Русского Эзотерического Общества. Меня заинтересовало, что бы это могли быть за люди, и я решил позвонить по оставленному номеру.

— Извините, — ответил мне ледяной мужской голос, — но наши заседания — только для членов клуба.
— Видите ли, я хотел всего лишь предложить вам некоторые материалы, которые, полагаю, могли бы заинтересовать ваших людей.
— По всем вопросам литературных публикаций Вам следует обращаться к господину Ровнеру.

Ровнер? Имя Аркадия Ровнера — русского эзотерика, заброшенного имперсональными силами судьбы для работы в этом каменном пространстве девяносто шестой пробы, я знал уже давно, в связи с издававшимся им в Америке эстетски-оккультным журналом русского авангарда "Гнозис". Некоторые мои друзья в Москве хорошо знали Аркадия, и образ его, как представителя русского эзотерического андеграунда на Западе, было окутан мистической аурой герметической инаугурации.

— Вы не могли бы быть столь любезны, чтобы сообщить мне номер его телефона?
— Вообще-то мы телефонов не даем, но для Вас можем сделать исключение. При условии, что Вы не скажете господину Ровнеру, откуда его получили.

Я записал номер. А потом, уже будучи в Нью-Йорке, решил позвонить. В данном случае — прямо из постели в хобокенском отеле.

— Алло, господин Ровнер?
— Да, я. Слушаю Вас.

Я сказал, что получил телефон через общих московских знакомых, назвал пару имен.

— Да? Хорошо, мы можем встретиться, к примеру, завтра. Как у Вас со временем?

Я записал адрес и пометил время встречи.

— Джули, завтра мы идем в гости к одному русскому доктору оккультных наук.
— Вау!

Наступило "завтра", было уже далеко за полдень, а мы все никак не могли выбраться из постели.

— Джули, уже три часа, а в четыре мы должны быть у Аркадия!
— Ах, да? Я, кажется, заснула... Куда нам ехать?

В то время Ровнер жил в двух шагах от Вашингтон-Сквера.

— Здравствуйте, Володя, рад Вас видеть! А как зовут Вашу подругу? Вот, познакомьтесь — моя супруга. Проходите, пожалуйста!

После непродолжительных церемоний мы, наконец, развалились в мягкой мебели, за чайным столиком, и включили наши речевые центры на всю мощность. Сначала, щадя Джулию, мы пытались вести разговор по-английски, но что такое изъясняться на иностранном языке для тех, кто и на родном-то остается мало кому понятен! Мы оба очень быстро спасовали — или, вернее сказать, во всей полноте ощутили прокрустово ложе Инглиша, когда речь идет в терминах лингво-метафизического конструирования — и, извинившись за вынужденное свинство, перешли на русский: общие знакомые, общие идеи, "московская ситуация" и ее невидимые нити, связавшие Нью-Йорк, Лондон, Париж, Берлин...

— Вы знаете, Джулия, это действительно странно, но вот мы знакомы с Володей всего пару часов, а у меня такое ощущение, что я знаю его всю жизнь! Мы говорим теми же словами, придаем идеям то же значение, ссылаемся на тех же лиц... Одним словом, я чувствую, что мы, не будучи до сих пор лично знакомы, были все время привязаны к одной и той же ситуации...

Джулия, с широкой улыбкой и легким прищуром — словно пытаясь вникнуть в суть говоримого за порогом формального смысла — бросала искрящиеся взгляды то на меня, то на Аркадия, тая от непонятного удовольствия:

— This is amazing!

Russian Teа Room. Я давно хотел сходить, для разнообразия, в "Русскую чайную" на пересечении 57-й Стрит и 7-й Авеню. Говорят, там иногда можно встретить русских культурных знаменитостей, а Евтушенко — так тот здесь просто постоянный клиент. Джулия решила предварительно позвонить в заведение, чтобы выяснить часы работы, и тут оказалось, что туда, вообще, можно попасть только по записи. Мы заказали два места на полдень. К полной моей неожиданности, "чайная" оказалась огромным рестораном — самым шикарным из всех, которые я до сих пор видел в этом городе: золото, бархат, ковры, оригинальные полотна с русскими мотивами в дорогих рамах, архитектурные роскошества и все прочее... Официанты — молодые плэйбои с офицерской грацией, публика — явный истеблишмент в гламурном дресс-коде. При этом наш богемно-хипповый вид, по-видимому, никого вокруг не смущал. Американцы в сравнении с европейцами — просты и непритязательны. Администратор, сверив фамилии, провел нас к столику, к которому тут же подлетел вышколенный половой со счастливой улыбкой. Через несколько минут он принес вино, салат, птицу. Народу в объемной зале было на удивление много — то-то нужна предварительная резервация! Но Евтушенко так и не появился. А может быть, я его просто не узнал?

— Ты знаешь, куда мы пойдем отсюда дальше?
— Куда?
— В мемориальный музей одного русского художника из "Мира искусства". Его зовут Николас Рерих, ты слышала про такого?
— Рерик? Нет, никогда не слышала. А где это?
— В Вест-Сайде.
— О, это недалеко от того места, где я жила?
— На 107 улице. Давай, пойдем туда пешком через Центральный Парк?..

Музей Рериха. Мы пересекли Парк по длинной диагонали с юго-востока на северо-запад, через бурые газоны и скальные выступы древней индейской почвы. Выйдя на ту сторону в районе Сотой Улицы, мы дошли до самого Гудзона и двинулись дальше на север. Это уже почти Гарлем. Улицы становятся все грязнее, публика — подозрительней. Вспоминаю "Вестсайдскую историю". Это, наверное, происходило где-то здесь. Наконец, почти на набережной, мы видим старый трехэтажный особняк — музей Рериха. Дверь заперта. Звоню. На пороге появляется седой господин с бородкой:

— Извините, но мы сегодня закрыты. Приходите завтра.

Завтра? Приходится прибегать к человеческому фактору. Я объясняю седому господину, что являюсь членом российского Рериховского общества и знакомым Павла Беликова. Это имя действует магически. Беликов, которого я, в самом деле, немного знал, был старым другом Николая Рериха, Елены Ивановны и их сыновей — Юрия и Святослава. Седой господин оттаивает и расплывается в улыбке:

— Тогда — добро пожаловать! Я сам хорошо знаком с семьей Беликовых!

Оказывается, он не раз бывал в России, и даже — на Алтае, в рериховском доме. Джулия смотрит на нас с недоумением. Вероятно, мы напоминаем ей членов международной тайной организации, связанной через океан невидимыми нитями особой солидарности, если не оккультного заговора. Седой господин оставляет нас одних, и мы бродим по этажам и залам пустого особняка, разглядывая экспонаты из гималайского собрания Рерихов и полотна самого маэстро.

Я стою перед писанным яркой темперой горным пейзажем. Сзади тихо подходит Джулия, обхватывает меня руками, кладет голову на плечо. Мы входим в магическое пространство невидимой Шамбалы — салонного мифа русских эстетов, и ток наших смертных жизней приостанавливается, кристаллизуясь в супрематическую интуицию о запредельном:

— Ты знаешь, Рерик мне нравится даже больше, чем Малевич!

Прощаясь с нами, Седой господин просил меня передать, при случае, его русским друзьям несколько рериховских книг и подарил значок с символикой Пакта Мира в виде трех кружков по углам равностороннего треугольника. Я отдал его Джулии — на память о "русском дне" в Нью-Йорке.

ххх

Когда мы в последний раз возвращались из длинного нью-йоркского дня в ночную тишь хобокенской провинциальности, Джулия повела меня на набережную, и мы замерли над водой, словно зачарованные, глядя на ту сторону, где вневременной галлюцинацией маячили над Гудзоном светящиеся башни Манхэттена.

— Красиво, правда?

Она стояла в колдовском оцеплении, наивно привлекаемая сиянием сюрреальных миражей.

— Самая красивая — это ты!

ххх

Улетая в тот раз из Америки, я увозил с собой книгу Аркадия "Ход королем" — субперсональный роман о межпространственности Нью-Йорка и Москвы. Погружаясь в чтение, я вылавливал знакомые места, знакомых людей, знакомый эстетский контекст апофатики религии "я". Но все пространство, через которое шагал аркадиев король, было для меня заполнено Джулией: ее прищуром и ее "ха-ха", ее нежным касанием и сладким дыханием. Это был уже "ход королевой" — через трансатлантическую диагональ, связавшую JFK и TXL, Нью-Йорк и Берлин, Новый и Старый Свет, свернувшиеся свитком старые небеса и развернувшуюся бездну новых — с одной-единственной звездой, имя которой: Джей-Ю-Эл-Ай-Эй...

Глава 3. Транс-континентальный роман

Москва.

Words are flying out like endless rain into a paper cup
They slither while they pass. They slip away across the universe
Pools of sorrow waves of joy are drifting thorough my open mind
Possessing and caressing me...

Едва вернувшись в Берлин, я улетел в Москву — договариваться об организации для Джулии выставки в каком-нибудь знаковом месте. Это был повод заманить ее в СССР и утащить там куда-нибудь подальше в горы — как снежный человек, если верить восточным легендам, умыкает красивых девушек к себе "в траншею" (выражаясь в терминологии центральноазиатских чабанов).

Зимняя Москва начала 1991 года выглядела еще совершенно по-советски, в ресторациях на улице Горького народ плясал вприсядку и пил водку в столбах табачного дыма, под "цыганочку". Единственным приличным местом, куда можно было пригласить друзей приятно провести вечер, было валютное кафе на первом этаже гостиницы "Москва". Но уже появился частный сектор спецобслуживания — закрытые клубы. Страна готовилась в большому скачку в капитализм: все продается и все покупается. Самым подходящим вариантом для частной выставки мне представлялся ЦДХ на Крымском Валу, где за совершенно смешные деньги, порядка 5 тысяч долларов, можно было договориться об аренде на месяц целого зала.

Но когда все договоренности были практически достигнуты и оставалось лишь заплатить по счету, я решил провести мероприятие в Питере, поскольку там приличный зал, вменяемую публику и адекватную прессу обещал организовать один мой хороший знакомый, уже имевший опыт в международных арт-проектах, в частности — с тем самым Флацем, орущую рожу которого я видел в нью-йоркском Музее Современного Искусства. Это именно он заманил знаменитого австрийского хулигана в Питер и сделал ему скандальную выставку. Правда, тот после гастролей заявил, что больше в Россию — ни ногой! Но это — уже детали...

Тортола.

Images of broken light which dance before me like a million eyes
They call me on and on across the universe
Thoughts meander like a restless wind inside a letter box
Тhey tumble blindly as they make their way across the universe...

Джулия принадлежала к тому типу женщин, которым, как глоток воздуха, постоянно требуется многочленная сексуальная интрига. Я вполне понял это после того, как получил от нее письмо с карибского острова Тортола. Она сообщала, что отправилась туда, на пару недель, поразвлечься с Брюсом — старым знакомым семьи, который пригласил ее, якобы чисто по-дружески, оторваться в этот тропический парадиз. Джулия описывала, как они отправились пить пиво в прибрежный бар, а потом, оставив друга "на пару минут", она исчезла сама, минимум, на полчаса, вызвав тем самым у старшего товарища приступ абсолютно недружественного наезда:

"Я просто вышла подышать из душного бара свежим океанским воздухом, и уже на улице случайно познакомилась с каким-то местным парнем. Он был очень веселый и разговорчивый, мы немного прошлись вдоль берега, а потом присели у воды. А через некоторое время перед нами появляется Брюс и устраивает мне скандал: почему я оставила его одного и сидела в обнимку с этим парнем? Но ведь мы ничего не далали и обнимались просто так, совершенно без задней мысли! И потом, ведь Брюс с самого начала говорил мне, что приглашает меня на Тортолу чисто по-дружески, а не как свою любовницу, так что я ему ничего не должна, ведь правда?.."

Но это, как выяснилось, была лишь присказка, а настоящая сказка состояла в следующем. После разборки с Брюсом Джулия почувствовала сильное желание побыть одной и пошла вглубь острова, подальше от туристического побережья. Забравшись в заросли, она присела на большой камень отдохнуть, расслабиться... Тут, прямо перед ней, на землю опустился огромных размеров ворон. Птица, пристально глянув, несколько раз громко каркнула. В этот момент у Джулии открылась интуиция. Она вдруг поняла, что на самом деле ворон — это я, вернее — магическое воплошение моего духа, который сообщает ей некую "вертикальную" истину, трансцендирующую все эти мелкие разборки с Брюсом, и вообще...

Sounds of laughter shades of life are ringing through my open ears
inciting and inviting me
Limitless undying love which shines around me like a million suns
It calls me on and on across the universe...
Jai guru deva Оm...

Это, конечно, было очень лестное письмо, и я уже было стал утверждаться в собственных глазах как некий кастанеда, манипулирующий сознанием младших братьев по разуму на трансконтинентальном уровне. Однако, за пару недель до питерского вернисажа, когда в ее паспорте уже стояла советская виза, пришло другое письмо:

"Ты знаешь, я, возможно, не смогу приехать. У меня здесь есть друг, который не хочет, чтобы я уезжала без него..."

Я бросился ей звонить. "Другом" оказался, вопреки моим подозрениям, вовсе не Брюс, а некий нью-йоркский психоаналитик, запудривший, как я сразу понял, девочке мозги. Ну вот, этого еще не хватало! Может быть, одумается? Вся надежда — на сверхъестественное... После непродолжительных, но, вероятно, очень интенсивных колебаний Джулия, наконец, решила-таки приехать:

— О'кей, встречай меня в Санкт-Петербурге!

Roll up and that's an invitation, roll up for the mystery tour.
Roll up to make a reservation, roll up for the mystery tour.
The magical mystery tour is waiting to take you away,
Waiting to take you away...

Наша поездка в СССР в августе 1991 года подробно описана мной в книге "Тропой священного козерога", фрагменты из которой приводятся ниже (Ч. III. Гл. 27. Last Trip):

Вернисаж. Питерская выставка проходила в большом холле лектория общества «Знание» на Литейном. Полагаю, это была первая публичная выставка современного американского искусства в Питере, организованная сугубо частным образом. Всю экспозицию Джулия привезла с собой, упакованной в гигантский рулон. Это были пять картин размером метра полтора на пять каждый, образно представлявших символический цикл жизни человека от момента зачатия до отхода души в иные миры. Композицию дополняли двенадцать вещей размерами в среднем метр на полтора, на которых изображались различные лица и фигуры, напоминавшие мне каландаровские привидения. Вся живопись была сделана черной и цветной гуашью на белой ткани, наклеенной на толстый ватман.

На вернисаж собралось огромное количество народу. В зале, где размещалась экспозиция, было просто непротолкнуться. Помимо местной художественной богемы явилось также большое число мистиков, среди которых особенно выделялись настоящий забайкальский лама в желтом шелковом халате и характерной монгольской шапочке со шпилем, а также некий ориентального вида человек в бусах и огромной белой бараньей папахе. Приехало телевидение, набежала пресса. На большом круглом столе была выставлена батарея вина и шампанского, наиболее продвинутые мистики прибегали к дополнительным средствам. В общем, тусовка была очень плотной. [...]

Наибольшее впечатление актуальное американское искусство произвело на мистиков, которые наперебой комментировали полурасплывчатые гуманоидные образы в духе собственных запредельных откровений.

— Вы знаете, — восторженно вещала мне прорицательница с горящими глазами, задрапированная ориентальными газовыми платками и увешанная массой магических талисманов, — вы скажите вашей спутнице, что у меня только что было особое видение. Ведь она — не кто иная, как новая инкарнация ближайшей служанки Матери мира!..

ххх

Позже Джулия писала о своих питерских впечатлениях:

"The beauty of St.Petersburg took me by surprize. It is a city of wispering canals and an endless labyrinth of arched passages. At night these effects combined with, the small amount of street lights of cars, give a mysterious mood for the imagination to fly. It is no wonder that in this atmosphere many great writers, painters and musicians found the ability to express themselves. The most unique aspect of this culture however, is the approach to art. Here in the West I have noticed a dominant trend. To be appreciated all painting must first be analyzed by a specialized field of theoreticians, called art critics. In the former Soviet Union I noticed the ability of the people to receive their own quite profound and personal impressions without the need for the art critic to interpret the meaning for them. In this way the people experienced the art through an unobstructed passage which was forged by their own perseption. This talent is worthy of note especially today." (Julia Giuliani. American Artist in Russia)

Остранение.

You say yes, I say no.
You say stop and I say go go go, oh no...

Вернувшись после вернисажа в гостиницу, я был уверен, что мы прямо с порога начнем заниматься любовью. Но Джулию почему-то не тащило нужным образом, она тормозилась и тормозила меня. В чем дело?

— Я дала своему другу слово, что не буду спать с другими во время отпуска, you see?..

Я просто опешил:

— Ну и, стало быть, мы будем просто гулять за ручку? Ты бы хоть заранее предупредила, что ли!
— Так я же писала, что у меня есть друг! А ты говорил, что приглашаешь меня в путешествие, а не трахаться, помнишь?

Мне вспомнилась история с Брюсом. Ну, раз пошла такая пьянка... Не прибегать же, в самом деле, к харрасменту — упаси бог! Ведь моя подруга — феминистка. Вот она и в СССР приехала с книжкой о правах женщины на заре советской власти. Оказывается, политические права женщины получили в России раньше, чем в Америке и многих европейских странах. Джулия подозревала, что в русской социальной мысли, словно в русском авангарде, присутствует некое мощное эмансипативное начало, пробивающее ригидные структуры истеблишмента. Русский авангард начинался вместе с русским коммунизмом, но если последний обернулся тоталитаризмом и рухнул от собственной моральной несостоятельности, то первый превратился в "символ веры" современного западного искусства — самого гуманного на свете.

— Ты относишься ко мне как к личности или как к сексуальному объекту?
— Что за вопрос, конечно как к личности!
— Но если как к личности, то тогда это не имеет значения, спим мы или не спим, правда?
— Может быть, для личности это и не имеет значения, но мое тело относится к твоему телу однозначно как к сексуальному объекту. Просто по-другому в природе не бывает. Это понятно?

Она подумала немного и сказала:

— Ну, хорошо, только ты лежи и не двигайся...

Ничего себе — не двигайся! Может, еще и не дышать? Безусловно, она боролась с тормозящими суггестиями Психоаналитика, которые тот насажал в ее мозгах и нервных центрах средствами нейролингвистического программирования и прямого физиологического влияния. Для него Джулия была абсолютным секс-объектом, которого только такими средствами и можно удержать в узде психоэнергетической эксплуатации. А для меня? Насколько мне, вообще, все это нужно? Впрочем, поднявшаяся из глубин организма волна похоти быстро прекратила процесс такого рода невротических рефлексий, открыв шлюзы более адекватных реакций. Но Джулия, вцепившись в меня зубами, так и не дала возможности проявить хоть какую-то инициативу, доведя все до конца по собственной схеме.

— Ну что, тебе было хорошо?
— Быть-то было, но к чему такие тонкости?
— Пожалуйста, не спрашивай. Я по-другому сейчас не могу.