Владимир Джа Гузман (Видеман)
БЕЛЫЙ СНЕГ КОЛУМБИИ
Из серии "Американские записки"

Глава 1. Рейс 345: над Атлантикой

16 июня 1987 года, в два часа пополудни, я, с US$ 90 в кармане и билетом в один конец, взошел на трап трансконтинентального лайнера, отправлявшегося рейсом номер 345 по маршруту Москва-Шаннон-Гандер-Гавана-Лима. Включились бортовые турбины, машина вырулила на взлетную полосу: старт, разбег, взлет... Я надел наушники, включил плеер.

Взираю на крайний предел небосвода:
Судьба изначальной природы чиста.
Небесной реки серебристые воды
Свой путь устремили к созвездью Креста...

Это был "Таллинский вариант" — наша группа в составе меня, Эдика, Толи Белова, Майкла-басиста, Вовы Дульца и Андрюши дьяка. Некогда я играл в бэнде на клавишных, но постепенно поднял квалификацию до тавлака — афганского барабана, который я некогда привез в качестве сувенира из отдаленных горных регионов Средней Азии. Еще моими были тексты, правда — не все, а примерно половина. Другую половину писал Эдик. И еще — Сережа Пугач, сам же свои тексты исполнявший истошным, но не лишенным свары (это такое индийское обозначение "смака") голосом.

На взлете я поставил вещь из последнего альбома, записанного за месяц до этого у меня на квартире с помощью чудо-магнитофона, который я купил у своей колумбийской жены Лизы. Формально именно к ней — за океан, в солнечную бананово-лимонную Колумбию — я и улетал. Это было настолько далеко от Москвы, что туда даже прямых рейсов не было. Пришлось на перекладных. Сначала на "Аэрофлоте" до Лимы, оттуда — дальше, местными авиалиниями. Слава богу, хоть билет можно было оплатить рублями. А на обратный — денег пожалел. В самом деле, кто его знает, когда теперь, и главное — из какой точки земли получится вновь влететь или въехать в это заколдованное пространство одной-шестой...

Машина стала набирать высоту, и я с небывалым воодушевлением представил себе, что на этот раз действительно, реально, а не во сне, отправляюсь в сказочную заграницу.

Летит за экватор дракон семикрылый,
На новое небо восходит луна.
Там звезды даруют нам новые силы,
Высоко звучит золотая струна...

Принесли еду: курятина, картофелинки, зеленый горошек... Я подумал, что в последний раз насыщаюсь советской пищей, а дальше будет все только иностранное. Как мне приходилось слышать, за пару лет человеческий организм полностью меняет свой клеточный состав. Это означало, что очень скоро я совершенно трансформирую свое советское тело — т. е. тело, сформированное на советской пище — в западное. Это для меня представлялось парадоксальным эквивалентом освобождения от советской кармы.

Я летел и все пытался просчитать, когда же самолет пересечет, наконец-таки, этот магический кордон — советскую границу. От Москвы до ирландского Шаннона четыре часа лету. До Берлина, находящегося где-то на полпути — около двух. Стало быть, до границы "империи Зла" будет примерно час. Этот гипотетический пункт преодоления советской кармы я отметил стаканом красного вина. Но сколько ни гляди с борта вниз — ничего, кроме густой ваты облаков не наблюдалось. Под шум моторов я закимарил...

Ирландия. Меня разбудил голос стюардессы, объявивший о снижении. Я выглянул в иллюминатор, и — о, чудо: через окна в облачной вате, как впередсмотрящий сквозь клубящийся туман, я увидел землю, да еще какую! Подо мной лежали зеленые холмы страны легендарного Кухулина, магических королей, волшебных колдунов и прозорливых бардов древних саг. Это воспринималось как сон наяву. Зелень травы была просто невероятная, словно химическая. Белые небесные воды все более рассеивались, самолет продолжал снижаться, и вот уже из этой купоросной зелени стали вырастать, словно допотопные титаны, причудливой формы скалы и утесы, а живописные холмы, то здесь то там, венчали, подобные циклопическим каменным коронам, бастионы средневековых замков.

В глаза ударил ярчайший блеск жидкого золота, разлитого в плавильных лунках небольших озер, раскиданных по низинам холмистого ландшафта. Мы окончательно покинули зону облаков, двигаясь параллельно бежавшей внизу автостраде, по которой катились игрушечные автомобильчики и яркие расписные траки. Я прилип к окну, впервые в жизни созерцая иную, несоветскую реальность. А вот и посадка. Машина, мягко коснувшись шинами бетонной поверхности, легко покатилась по полосе, плавно притормаживая. Стоп. Все на выход!

Из салона самолета я шагнул в герметическую пластиковую кишку, соединявшую борт с внутренним пространством зала ожидания Шанноновского аэропорта. Десяток шагов — и я оказываюсь на пороге нового прекрасного мира. Это был совершенно уникальный момент. Никогда не забуду свой первый шаг в свободу! Я набрал воздух, произнес инспиративную формулу и переступил барьер, всю сознательную жизнь казавшийся мне принципиально непреодолимым.

— Hi, how are you, sir, welcome to Ireland! — c ослепительной улыбкой приизнесла не менее ослепительная девушка в униформе сотрудника аэропорта.
— Здрасьте! Вы знаете, я впервые покинул Советский Союз и первый раз в своей жизни оказался за границей! — с восторгом сообщил я ей столь значимую для меня информацию.
— Я рада за вас, have a nice day!

На полуватных ногах, все еще не веря до конца происходящему, я переместился в центр зала. Все было как в лунапарке: огни, мигалки, аппетитные запахи, заманчивые шорохи, снующие вокруг инопланетяне, а главное — не знаешь, что тебя ждет за следующим повотором, за следующей дверью...

Ждать новой посадки на канадский Гандер нужно было часа полтора. Все это время я активно развлекался. Первым делом пошел в туалет. А вот и первый аттракцион. К своему немалому удивлению я обнаружил у туалетной раковины два краника, торчавших с совершенно разных сторон. Из одного шла только горячая, из другого — только холдная вода. "Странно, — подумал я, — а как же сделать теплую? Или они тут пользуются только холодной или только горячей?"

Тут я заметил, как стоявший у соседней раковины инопланетянин заткнул сток пробкой и стал набирать туда воду из обоих краников одновременно. Так вот оно — западное ноу-хау. Правда, оставалось непонятным, к чему такие сложности, когда можно было просто установить обычный смеситель? Тем более, что за нами уже успела выстроиться небольшая очередь. А ведь если каждый будет затыкать и набирать, да потом еще спускать использованное, то тут пропаришься до вечера и ни на какой рейс не успеешь! Да, чужой монастырь — дело тонкое...

Кстати, о времени. Я понял, что мне срочно нужны наручные часы. В одной из бесчисленных лавок "tax-free" я приглядел электронную игрушку с калькулятором на циферблате. Это представлялось крайне удобным, тем более в перспективе многократного обмена валюты. Потом, в другой лавке, я присмотрел солнечные очки: как-никак, лечу на самый экватор! Отобранная мной модель с зеркальными стеклами больше напоминала не очки, а целую маску, закрывавшую, как у робокопа, пол-лица. В общем, полный кул.

Оставшееся до посадки время я просидел в баре, дегустируя местные сорта виски и смешной напиток под названием "айриш-крим". Ничего, пить можно. Когда я вылетал в Гандер, в кармане у меня оставалось долларов пятьдесят. Но ведь не в деньгах счастье, правда?

По ту сторону Атлантики. Он Шаннона до Гандера — четыре часа лету, и все над водой. Курсом вест-вест, вдоль 55 параллели, наша воздушная машина упорно пробивалась в направлении Гренландии — еще одной "зеленой страны", о достижении которой так мечтал знаменитый придворный алхимик императора Рудольфа Великого, мессир Джон Ди. Трансатлантический перелет — сам по себе целая мистерия. Правда, внизу ничего не видно, зато можно было бесплатно залиться пивом или вином.

Вскоре после объявления об очередном снижении, когда наша небесная колесница стала выходить из облачной зоны, взору открылись гиперборейские острова бессмертных, появившиеся из океанской пены в виде запорошенных снегом серо-розовых скал совершенно фантасмагорических форм. А вокруг — айсберги, айсберги, айсберги... Я так себе и представил, что на этих скалах сидят тысячелетние даосы, в полном куле, медитируя на финальные смыслы даже не бытия, а того, что находится за крайними пределами последнего. Мысль остановилась, инициатива переходила к чистой интуиции шопенгауэровского "незаинтересованного созерцания".

Гандер находится в восточной части гигантского острова Ньюфаундленд — "Новой открытой земли", на которую высаживались, если верть некоторым разговорам, еще викинги. Несмотря на середину лета, поверхность расстилавшегося подо мной плоского как стол пейзажа была совершенно белой. Да, здесь вам не Европа, здесь климат иной... Вечерело. Мои новые часы, переведенные на местное время, показывали седьмой час.

Гандерский аэропорт не шел ни к какое сравнение с шаннонским. Это был просто сарайчик в тундре. Первым, кто меня здесь встретил, была английская королева Елизавета Вторая. Вернее — ее портрет, который висел на парадной стене сарайчика, а внизу шла надпись на трех языках — английском, французском и эскимосском, — удостоверявшая, что Ее Величество лично освящало открытие сего учреждения тогда-то и тогда-то. God save the queen!

Джон Ди, мечтая о Гренландии, связывал с этой землей инициатическую линию магических королей, следующую от сотворения мира и наследуемую британскими монархами как носителями особой алхимической благодати. Правда, Ньюфаундленд — не Гренландия, зато эскимосы здесь — те же самые, что населяют находящийся чуть севернее крупнейший остров планеты. Так что явление образа Елизаветы Второй я вполне искренне воспринял как посвятительный пароль в ожидавшие меня мистерии Нового Света.

Мне много приходилось слышать о том, что всякий, впервые попавший в Америку, испытывает "культурный шок". Если допустить, что Канада является частью Америки как шокового пространства, то можно сказать, что свой личный шок подобного рода я получил в первые же минуты своего пребывания на американской почве. Проходя через узкий коридорчик в зал ожидания, я механически заглянул в открытую дверь одного из служебных помещений и увидел там раскинувшегося в кресле чиновника, читавшего газету и непринужденно положившего вытянутые ноги прямо на стол перед собой. Это было прямо как бальзам на душу!

О том, что в Америке принято класть ноги на стол, я много слышал с самого детства и всегда умилялся этой манере, считавшейся с точки зрения норм социалистической приличности одним из синонимов американского варварства. Вместе с тем, с самого детства я обожал эту позу, в которой, действительно, было крайне удобно читать, смотреть телевизор или просто отдыхать. Однако, ни в школе, ни в библиотеке, ни, тем более, на рабочем месте позволить себе такого я, разумеется, не мог. А тут я вижу солидного человека в белой рубашке и галстуке, непринужденно оттягивающегося в самом что ни на есть запретном телоположении! Вот он — истинно свободный мир: God bless America!

Зайдя в туалет, я обнаружил ту же систему с двумя краниками, без смесителя. Наученный ирландским опытом, я уже не межевался варварски перед раковиной, а, как белый человек, заткнул сток пробкой, налил туда воды по личному вкусу и с наслаждением ополоснул руки в теплой ванночке. Позже я выяснил, что система двойных кранов распространена по всему англосаксонскому миру и является одной из наиболее устойчивых его традиций, — вместе с камином, отдельным входом в квартиру с улицы и в садик из квартиры. Правда, принимать ванну при такой сантехнике было крайне затруднительно, поскольку для споласкивания приходилось выливать из раковины всю воду и наливать туда новую. Однако, одна поселившаяся в Англии знакомая рассказывала, что англичане вылезают из ванны не споласкиваясь, втирая прошампуненную воду прямо в тело в качестве ароматизатора.

В наше время в англосаксонских санузлах все больше устанавливают современную сантехнику, предполагающую наличие смесителей и душа, но двойные краники все равно остаются. Я бы это сравнил с другим новшеством — электрическим камином: и традиция соблюдена, и мороки нет. Типично английский компромисс.

В Канаде мы сидели не очень долго, около часа. Я, разве что, и успел выпить стаканчик кусачего виски.

Следующим пунктом назначения была Гавана. После Гандера салон самолета значительно поредел. Львиную долю всех пассажиров, как я понял из окружающих разговоров, составляли советские моряки, которые еще из Москвы летели в Лиму в качестве смены экипажа рыболовного судна, швартовавшегося в Кальяо — крупном порту неподалеку от перуанской столицы. Они бурно дискутировали, считали деньги и рассуждали о том, что и где следует покупать в транзитных аэропортах. Помимо меня из "посторонних" была учившаяся в СССР колумбийская студентка по имени Росио, с которой я познакомился прямо в воздухе, да еще один странный молодец неопределенной внешности, севший в Гандере с литровым батлом "Джонни Уолкера" и рубившийся, изредка прикладываясь к горлышку, в дальнем углу авиасалона.

Стартовав с Ньюфаундленда, самолет взял курс резко на юг, вдоль восточного побережья Северной Америки. Небесное пространство, темнея, постепенно рассеивалось, заполняясь все более интенсивной звездной пылью, а с востока, по левому борту, к своему орбитальному апогею восходило, облаченное в серебряную амальгаму, тело царицы астрального мира.

От нечего делать мы болтали с Росио. Это была, на мой взгляд, странная девушка. Она только что вышла замуж за московского студента и теперь летела домой, в город Кали, чтобы собрать документы для апелляции на советский паспорт.

— Росио, зачем тебе советское гражданство? Ты знаешь, что тебе, в таком случае, нужно будет отказаться от колумбийского?

Я пытался ей объяснить, что с красной ксивой в кармане ее не будут так запросто пускать за рубеж — в ту же Европу, куда обучавшиеся в СССР студенты из Третьего мира так любили мотаться за барахлом и техникой.

— Вот я сам еле вырвался, и совершенно не горю желанием вновь оказаться в Совке. А ты хочешь добровольно сесть за Железный занавес?
— Ты, Владимир, наверное не знаешь, что такое Третий мир. Это нищета, милитаризм, социальная несправедливость, отсутствие для простых людей, типа меня, каких-либо шансов... А в Советском Союзе все имеют работу, образование бесплатное, нет социальной дискриминации...

Она рассуждала как отличница Высшей школы ВЛКСМ. Да, два мира — два детства! Большинство студентов из стран Азии, Африки и Латинской Америки, которых я знавал, обожали СССР, оттягиваясь там, пользуясь всевозможными халявами, типа повышенной стипендии и статуса выездных, как бог на душу положит, и совершенно не понимали всех ужасов тоталитарного режима. А может быть не хотели понимать? Ведь жизнь прекрасна!

Лиза, моя колумбийская "супруга", была одной из немногих представительниц буржуазной интеллигенции. Она приехала в Совок тоже на халяву, но не как член компартии — на кремлевские бабки, а по линии Боготинского университета, как филолог, якобы для написания научной работы. На самом деле за год пребывания в Союзе она не написала ни строчки. Пользуясь нашей договоренностью, в которую входило мое финансирование ее питерской квартиры и зарубежных турне, она постоянно шастала в Париж к любовнику, возвращаясь оттуда в новых шмотках и с новой косметикой.

— Ну что, Лиза, похож Париж на Питер или Москву?
— Да ты что! В Париже все машины на улицах — новые, сверкают лакировкой, а здесь тачки грязные и раздолбанные. А как одеты люди — это же просто ужас!

Она очень переживала, что советская публика совершенно не врубается в марки западных товаров, и ее часы от Картье не вызывают ни у кого ровно никаких эмоций. Одним словом — полная дичь! Лиза по-своему понимала мое желание срыть из этой страны и полностью его одобряла.

Остров Свободы. Дело шло к полуночи, объявили о посадке. Я выглянул в иллюминатор. За бортом — кромешная ночь. Усыпанное звездами небо вокруг и огни кубинской столицы внизу создавали впечатление, что наш летательный аппарат движется в открытом космосе. Да так, с философской точки зрения, оно и было...

Наконец — приземление. Очень долго ждали, пока стюардесса пригласила к выходу, открыла дверь. Шагнув из прохладного освещенного салона на трап, я оказался в духоте влажной южной ночи. В глаза бросился ярко-красный неон непропорционально огромных, в сравнении с общими параметрами аэровокзала, букв, из которых складывалось имя персонального хранителя воздушного порога Острова Свободы — великого масонского мастера Хосе Марти.

Ложа, названная его именем, продолжала существовать на Кубе даже после прихода к власти коммунистов. Мой приятель Рауль, отец которого был в это время ее гроссмейстером, рассказывал, что кубинские масоны помогли Фиделю разобраться с Батистой и чуть ли не финансировали революцию. Правда, тогда еще никто не знал, что дело закончится столь масштабными проскрипциями, однако новый режим, в знак признания заслуг вольных каменщиков перед отечеством, не стал разгонять ложу. Тем более, что список этих заслуг восходит еще к началам. антиколониальной борьбы против испанского владычества, вспыхнувшей в середине XIX столетия.

Рауль, будучи членом номенклатурно-элитного класса, изучал в Москве марксизм-ленинизм, готовясь к дипломатической карьере. К коммунизму и советской власти он относился без всяких иллюзий, однако правила игры были таковы, что без соответствующих корок все пути к социальной и экономической самореализации были перекрыты. Это было общее место в пространстве всего социалистического блока. Да что там масоны! Молодой бурятский послушник единственного в советском блоке буддийского ВУЗа в Улан-Баторе, с которым я познакомился в Иволгинском дацане под Улан-Удэ, рассказывал, что у них, на кафедре тантризма и метафизики, изучению Конституции СССР уделялось больше часов, чем Ганджуру и Данджуру вместе взятым (комплексный буддийский канон из 333 томов).

Остров Свободы встречал своих ночных гостей почетным караулом. Мы прошли от трапа до входа в здание аэропорта сквозь роту автоматчиков, державших на мушке революционной бдительности в условиях империалистического окружения всех и каждого в отдельности. "Хосе-Марти" — это, конечно, на "Шаннон", и даже не "Гандер". Внутри все напоминало унылый советский автовокзал: запах сена, ободранные диваны из красного кожзаменителя, хапцы на полу и пыль в углах. Наши морячки веселой ватагой устремились в туалет, а вслед за ними — и я. Это был маленький сортирчик, без света, с сорванными дверями.

— Ну вот, снова в социализме! — с удовлетворением громко констатировал факт один из матросов, и все остальные дружно заржали.

А потом из сортира команда отправилась в Интершоп, затовариваться водкой. Из разговоров мгновенно выстроившейся очереди я понял, что самое выгодное на Кубе — покупать советскую водку. Каждый брал сколько мог унести, наверное — по ящику или около того. Кроме водки и другого алокоголя в Интершопе продавалась алюминиевая посуда, которая мало кого интересовала. Еще сигареты, сигары и спортивные костюмы. Вот и весь нехитрый набор зоны беспошлинной торговли форпоста социализма на Западе.

Морская пехота начала потчевать фритаксовую водку прямо тут же, в зале ожидания, не дожидаясь посадки. Пили вчистую, без закуски, которую просто физически невозможно было раздобыть, и даже без воды, поскольку то, что текло в "социалистическом" сортире, ни у кого не вызывало доверия. На борт грузились уже хорошо разогретые, перманентно матерясь. Я шел через летное поле, сквозь роту революционных автоматчико предпоследним, а за мной волочился, качаясь на полусогнутых, тот странный человек с "Джонни Уолкером", досасывавший свой литр. Автоматчик перед трапом взял мой паспорт с билетом, посветил на них фонариком, потом — мне в лицо: "Siga!"

Заняв свое место, я взглянул в иллюминатор, и увидел, что Джонни Уолкера упорно не пускают на борт, чего-то требуя, а тот совершенно не врубается, еле держась на ногах. По всей видимости, человек потерял свою ксиву, а без нее его не могут пропустить за магический кордон Свободного мира. Наконец, его взяли в тройное кольцо и повели назад к аэровокзалу, разбираться. Забыл пароль мастера — пеняй на себя. А наш лайнер включил моторы и стал выруливать на взлетную полосу. Разбег, взлет: мы окончательно покидаем Остров Свободы — здравствуй, Свободный мир!

Глава 2. Лима: столица королей

"Хорхе Чавес"... Я проснулся на снижении — стало закладывать уши. Открыл глаза, выглянул за борт. Мы летели ранним утром вдоль тихоокеанского побережья Большой перуанской пустыни, лежащей пепельным прахом между синевой Пацифики и желтыми отрогами Анд. Небо было абсолютно белым, как молоко, видимость скрывал сильный туман, из которого мы вышли уже над самым аэропортом. Едва машина встала и выключила моторы, революционные матросы, митинговавшие всю ночь, бросились к выходу, бурно жестикулируя и прихлебывая на ходу водку прямо из батлов.

Хлыновшая из кишки транспортера в здание аэропорта матросня наделала немалый переполох. "Мандат!" — пытались остановить братишек низкорослые перуанские полицейские в оперетточной униформе. "Какой мандат, Балтика гуляет!" — боцман рвал на груди тельняшку, обнажая синие якоря. Наконец, местные власти объяснили варягам, куда им будет правильно на выход. А на линии фейс-контроля мореплавателей ждал сюрприз: отлетающая команда их сменщиков — в полном составе. Оба контингента, разделенные барьером, бурно жестикулировали и перекрикивались в течение нескольких минут, следуя друг мимо друга в противоположных направлениях. За это время был не только выяснен курс доллара в Шанноне и бона в сети Торгмортранса, но в интерактивном формате обсужден корпус ключевых проблем на судне, прежде всего — с начальством и женщинами. Сменщики, полгода гонявшие косяки в океане, теперь спешили обратным рейсом в Москву через Гавану, где их уже ждали соициалистический сортир без света и приветливые креольские девушки с интершопной водкой.

Оказавшись в транзитной зоне лимского аэропорта имени пионера перуанской авиации Хорхе Чавеса, я постарался сообразить, что делать дальше. Росио сказала, что самолет на Боготу будет лишь через сутки, которые можно провести где-нибудь самостоятельно, или же воспользоваться услугой Аэрофлота, якобы размещающего своих транзитных пассажиров, за счет фирмы, в гостинице неподалеку от аэропорта. Поехать в гостиницу было, конечно, заманчиво, но меня должна была ждать на выходе Татьяна — моя старая знакомая, вышедшая замуж за перуанца и год назад переехавшая из Таллина в Лиму. В идеале было бы неплохо сначала увидеть Татьяну, потом поехать в гостиницу, забронировать номер и уже после этого отправиться гулять по городу. Но прежде всего требовалось получить багаж.

По каким-то странным обстоятельствам, мой "Ермак" все не появлялся и не появлялся. Народ уже почти разошелся, Росио сказала, что если мы еще задержимся, то автобус уедет в гостиницу без нас. Я попросил ее предупредить водилу, что сейчас буду, а сам остался ждать. Ну вот, наконец! Где тут выход? Но неожиданно выясняется, что если я, как транзитник, желаю выйти из аэропорта в город, то должен заплатить за это удовольствие 10 долларов, несмотря на перуанскую транзитную визу в моем паспорте. В то время, пока я выяснял дела со сбором, у стоявшего рядом с чиновником человека вполне местного вида зазвонил мобильник, и тот вдруг заговорил на приличном русском. Как выяснилось, именно он менеджировал вопрос с аэрофлотовской гостиницей. Он сказал мне, что я должен сначала заплатить сбор, чтобы выйти из транзитной зоны, а дальше будет ждать специальный автобус. Однако после того, как я уплатил чиновнику 10 баксов, он меня не пропустил, и даже не вернул паспорт, а передал его в руки другому чиновнику, словно из воздуха, возникшему рядом. Тот, в свою очередь, пригласил меня жестом следовать за ним: "Sigate!"

Меня завели в кабинет, где уже томился десяток иностранцев западного типа, а за столом восседал офицер полиции с квадратным лицом и довольным видом. Куря сигару, он обводил присутствующих взглядом властительного инки. Он что-то бросил на птичьем наречии доставившему меня чиновнику, и оба гнусно захихикали.

— Почему я должен платить еще 10 долларов, когда только что заплатил 10 долларов за выход в город? — выступал один из задержанных, судя по всему — американец.
— Эти 10 долларов — совершенно другие. Это — сбор аэропорту.

Из контекста ситуации я понял, что с каждого из "наших" инки собираются снять по 10 зеленых совершенно на халяву, просто внаглую пользуясь своим административным ресурсом. Никто, конечно, платить не хотел, но время психологически играло на ментов: нам всем было куда-то нужно, а им — нет. Через полчаса подобного цирка, с уходами и приходами главного героя, я понял, что ни в какую гостиницу уже не попаду. Оставалось надеяться на Татьяну, но если даже она пришла, то сколько будет ждать? Американцу, явно, было нужнее всех. Еще через полчаса он начал ломаться, предлагая заплатить. Но чиновники, видимо, были сильными профессионалами, и, почуяв слабинку, начали давить. Они поставили условие, что отпустят нас всех лишь после того, как будет заплачено за всех до последнего. В сумме это выходило сто зеленых. Иначе будем сидеть до упора, пока наши самолеты не улетят. А что делать?

Американец уже согласился на полтинник, но другие "попутчики", включая меня, оказались более прижимистыми, никто не хотел раскошеливаться первым: с какой стати? Может, лучше гринго дожать? И его дожали, психически, с обеих сторон. Он, в конце концов, отсчитал начальнику US$ 100 наличными. Все ликовали. "No problems", — скептически произнес гринго и умудренно улыбнулся...

..."Володя!", — услышал я, едва ступив за черту транзитной зоны. Это была Татьяна. Она, уже умудренная опытом местной жизни, представляла себе, что могут иметь место непредвиденные задержки и издержки, и на всякий случай привела с собой своего супруга Альфредо — офицера перуанских ВВС, база которых располагалась по соседству с гражданским "Хорхе Чавесом".

Мы сдали мой рюкзак в камеру хранения. При этом я с удивлением обнаружил пропажу из бокового кармана своего плеера. Кто-то уже постарался. Я вспомнил, что латинские студенты в СССР, все как один, носят рюкзаки на груди. Вот откуда такая привычка! Хорошо, хоть кассета с "Таллинским вариантом" осталась. Теперь Таня послушает — порадуется. Она вышла замуж за Альфредо еще несколько лет назад, когда тот только начинал учиться в СССР. Мы в Таллине все отлетали: Таня намылилась в Перу? Это же почти как Великий комбинатор — в Рио-де-Жанейро!

Таня, в белой кофте и голубых леггинсах, на золотых шпильках и с золотыми шпильками в густой русой косе, выглядела как фотомодель, скрывающая свой истинный взгляд на вещи за черным зеркалом противосолнечной оптики. Она резко выделялась ростом и грацией среди автохтонного населения — в своей массе приземисто-коренастого, как бы немного "параллепипедного". При этом Альфредо, которого я видел впервые, оказался крупным молодцом спортивного типа, больше напоминавшем черноусого идальго, чем квадратнолицего инку.

Он рассказал, что в силу идущей уже много лет партизанской войны, которую ведет против государства левая герилья, и прежде всего — группировка маоистского толка Сендеро луминосо ("Сияющий путь"), возглавляемая дальним родственником моей супруги, столичный аэпорорт действует в режиме чрезвычайного положения и тройного кольца оцепления. В самом деле, внутри самого здания было полно полиции и, как показывал мой личный опыт, всяких темных службистов. По всему периметру аэровокзального комплекса дежурили вооруженные автоматами солдаты. Чуть дальше, на ключевых точках и всех въездах и выездах с территории густо обнесенного колючей проволокой комплекса были оборудованы укрепленные огневые гнезда из мешков с песком и вовзедены блок-посты, ощетинившиеся крупнокалиберными пулеметами и другими устрашающими стволами. А еще дальше территория аэропорта была охвачена третьим кольцом безопасности — танковым.

В сущности, лимский аэропорт представлял собой не только военно-воздушную, но общевойсковую базу и оперативный центр национальной военной инфраструктуры в целом. Вход на территорию аэропорта был возможен только при наличии билета или специального разрешения. Именно наличие такого разрешения у Альфреда, как сотрудника базы ВВС и Татьяны, как его супруги, позволило ребятам встретить меня. Теперь мы собирались поехать в центр города. Лучше всего это было сделать на такси. Мы все погрузились в одну из припаркованных у выхода тачек без знаков различия и выехали из сверхохраняемого "Хорхе Чавеса" в анархию общественного беспредела южноамериканского расклада — на бежавшую вдоль океана автостраду.

В центр! Машина, в которой мы ехали, по всем своим параметрам и внешнему виду напоминала первую модель советского "Москвича", и была, видимо, в самом деле его ровесницей. Вся коробка тряслась и внутри стоял чудовищный запах бензина. Впрочем, тачки вокруг — и несшиеся нам навстречу, и обгонявшие сзади — были, как я быстро убедился, не в лучшем состоянии. Альфредо сказал, что реального техосмотра в стране не существует и машину можно эксплуатировать до любой степени изношенности, пусть хоть развалится. Вот так народ здесь и ездит — до упора. Три четверти всего национального автопарка — лом на колесах. Мимо вас проносятся тачки в таком состоянии, что просто удивляешься человеческой изобретательности.

И вот, вы несетесь в потоке этого лома, сами будучи его частью. Справа — набегающие на бурый песок серые воды Пацифики, скрываемые в трехстах метрах от берега в непрозрачной белой взвеси-гаруа. Слева — бесконечная вереница глинобитных стен, напоминающих среднеазиатские кишлаки, густо расписанных повстанческими граффити с изображением серпа и молота, а также логунгами типа "Vive el socialismo", "No pasaran", "Abajo c,on el capitalismo mundial" и т. д. То здесь, то там появлялись изображения "калашниковых", людей в черных масках с гранатами и красными флагами: опыт китайских товарищей позволит и нашему народу подняться с колен империалистической эксплуатации, осуществить социалистическую революцию в крестьянской стране в виде последовательной деиндустриализации и перехода на натуральное хозяйство.

Такой схемы придерживались красные кхмеры, достаточно последовательно деиндустриализировавшие собственную экономику, вплоть до отмены денежного обращения. Этот-то опыт, как наиболее последовательно-марксистский, и предлагал перенести на латиноамериканскую почву лидер сендеристов, профессор философии из Аякуччо Абимаэль Гусман Рейносо, он же в народе — президент Гонсало. За два десятилетия партизанской войны, которую с конца 70-х сендеристы вели против государства, погибло около 70 тысяч человек, из них почти половина — прямые жертвы маоистской герильи, перешедшей с начала 80-х к тактике демонстративного террора против гражданского населения, не разделявшего постиндустриальных идеалов президента Гонсало.

Эти идеалы определенно не разделяла Татьяна. Отправляясь в Перу, ей представлялось, что она едет на Запад, в большое плавание по Зазеркалью. Лимы была Зазеркальем определенно, но Западом — разве что в сугубо географическом смысле. Таня жаловалась, что хорошие вещи здесь можно купить только в зоне свободной торговли — "Хорхе Чавесе": косметику, кое-какую одежду, аксессуары. В обычных магазинах набор товаров был, по ее словам, близок к советскому и по ассортименту, и по качеству. Она жаловалась, что как оделась в Таллине перед выездом сюда, так до сих пор и не обновила гардероба. Так, по мелочи кое-сто подкупила, как раз в "Чавесе".

Как "белая женщина", да еще модельного типа, она нашла себе работу в элитном теннисном клубе перуанской столицы в качестве массажистки. В Таллине Таня работала медсестрой, снабжая пипл разного рода веществами, и действительно знала массаж. В клубе ей платили 200 долларов за четыре часа работы в день, четыре раза в неделю. Альфредо, как офицер, получал вдвое больше. Они говорили, что этого хватает на квартиру в центре города и сальсатеку по вечерам. Ну, еще на отпуск у родителей в Арекипе. А так — лучше бы отсюда съехать в более цивилизованные места, например — в Америку или Европу...

Мы приближались к центру города, движение становилось все более густым. Полуоблупившиеся особняки в стиле барокко, напоминавшие как формой, так и состоянием питерские палаццо того же времени, тянулись вдоль засаженной пальмами аллеи окаменелой памятью колониального прошлого Лимы — "города королей", основанного в 1535 году легендарным конкистадором Франциском Писарро.

Двухэтажный югендстилевский особняк теннисного клуба, где работала Таня, находился в самом центре города. Она предложила мне подождать ее на территории заведения, где-нибудь на кортах или в ресторане, пока она разберется со своими пациентами. А потом за нами заедет Альфредо и мы пойдем домой. Я поболтался по клубу, посмотрел на золотую креольскую молодежь, флиртовавшую прямо во время сетов, не сильно озабочиваясь мячом. Затем решил сходить погулять. Едва ступив за порог заведения, я оказался на круглой площади, посредине которой стоял многоярусный каменный фонтан, обтекаемый нескончаемым потоком ржавых раритетов. Во влажном полуденном воздухе стоял запах бензина и жареного масла. Откуда бензин — понятно. А масло?

Я огляделся и увидел гудящую невдалеке большую толпу и поднимающийся над ней в белое, не пропускающее солнца тропическое небо "прекрасного, восхитительного, верноподданного города королей" столп чернейшего дыма. Это был индейский базар — точка сбора и тусовки местного пуэбло. Индейцы в ярких одеждах и совсем тибетских шляпах сидели вдоль длинных столов, перед емкими мисками, заполнявшимися шустрыми половыми национальными разносолами из огромных кипящих котлов. Тут же ходила индейская чича, а вот и чай из коки! Обеденные столы стояли вдоль прилавков и лотков, с которых торговали всем подряд: овощами, керамикой, мясом, сувенирами, предметами искусства и культа, травами, средствами народной медицины, домотканой одеждой, шкурами лам, стиральными порошками и бытовой техникой.

Вот так, сесть и съесть мисочку борща? Или шашлычок уговорить? Я решил не искушать судьбу — вспомнил о прививках, сделанных накануне в Таллине и предупреждение об инфекционных опасностях в городах северо-западного побережья Южной Америки. Тем более, Татьяна обещала угостить меня обедом в клубном ресторане после работы. Я прошел сквозь рынок и вскоре оказался у конного памятника командору Писарро на Плаза дель Армас.

Мертвая голова. "Площадью оружия" в Перу принято называть всякую центральную площадь во всех населенных пунктах страны. За этим стоят следы древнего института военной демократии — собрания вооруженных общинников как полномочного корпуса племенной власти. Собрания архаичных военных советов, по типу римских центуриатных комиций, проходили на специальном, культовом поле. Площадь оружия — это напоминание власти о том, что ее источником является вооруженный народ.

Кафедральный собор, где лежат останки великого конкистадора, завоевавшего с тремя сотнями солдат всю территорию от Колумбии до Патагонии, предстает перед вами в виде двух желтых колоколен с промежуточным серым фасадом в духе римской триумфальной арки. В правом приделе, при входе находится саркофаг командора, погибшего, как викинг, в бою, с мечом в руке. Надпись на камне гласит: "Родился в Трухильо (Эстремадура, Испания) в 1478 г.; скончался в Лиме 26 июня 1541 г. Останки перенесены сюда 18 января 1985 г."

В 1532 году безграмотный свинопас, проложивший себе путь к власти силой оружия, коварства и завоеваниями, сравнимыми по масштабам, разве что, с достижениями Александра Македонского или Чингис-хана, сел на трон правителя созданной его легионерами Новой Кастилии в качестве наместника испанской короны. Почти десятилетие командору удавалось удерживаться у власти, жестоко истребляя конкурентов. В конце концов, его враги собрались в команду и ворвались, вооруженные, в апартаменты к наместнику, прямо во время его завтрака с приближенными во дворце на Пласа-де-Армас, сразу после утренней службы. Диего де Альмагро, мстивший за своего казненного отца, снес в ожесточенном поединке мечом Писарро голову. С тех пор ее так и держат отдельно от тела, в свинцовом сундучке.

С тенью командора и его останками долгое время творилась, поистине, невероятная фантасмагория. В какой-то момент останки настоящего Писарро исчезли и были подменены другими. Кем был "двойник" — сказать невозможно. Известно лишь, что в 1935 году обнаружился документ, из которого стало ясно, что мумия Писарро, выставленная в соборе — не настоящая. Настоящую нашли совершенно случайно, через полвека, во время ремонтных работ в храме. Голова мэтра была отделена от тела и хранилась в отдельном свинцовом ящике. Скелет же лежал в бархатном гробу. Что полностью соответствовало описанию.

Есть в мистерии мертвой головы что-то ужасное, средневековое, донно-суеверное. Эта народная магия пугающе действует на все интеллигентное, гуманизированное. Подчас, как в случае с Писарро, мы сталкиваемся с реальной чертовщиной: черный маг продал дьяволу за злато мира сего собственную душу, а теперь лежит в соборе как великий святой! В 1891 году его мумия — как позже выяснилось, не настоящая — была выставлена в стеклянном саркофаге ко всеобщему обозрению, в ознаменование 350-летия со дня смерти конкистадора. Настоящую нашли только в 1977 году. С тех пор она — объект паломничества.

Я вернулся в клуб. Татьяна ожидала меня в ресторане.

— Ну, что будем есть?

Больше всего, чего мне действительно хотелось попробовать в первую очередь — это кока-кола! А как же — легендарный напиток западной жизни, о которой в Союзе можно было только грезить...

— Кока-колу, а остальное — все равно.

Когда принесли кока-колу, в настоящей фигурной бутылочке, я только и смог прошептать:

— Вот он, вкус Голливуда!..

Половой, напомнивший мне персонаж из старого советского фильма с эмигрантом-половым в какой-то латиноамериканской ресторации, наполнял мой бокал шипучей струей оригинального кокса! "Настал el grand moment", — вспомнились слова набоковского героя, склоненного над спящей Лолитой. Я посмотрел напиток на свет и сделал глоток.

— Так это же как наше таллинское пепси!

Я не ожидал, что сходство будет столь разительным. А при чем тут тогда кока? Таня, в чем смысл?

Город королей. После обеда, дождавшись Альфредо, мы пошли гулять по городу. Прежде всего меня предупредили, что нужно смотреть под ноги. Мы шли по самой центральной столичной променаде, а посреди тротуара, через каждые сто метров, зияла квадратная яма: два на два, и метра четыре в глубину. Мусорная. Прямо такие шахты открытые, посреди тротуара! А в них — мусор, от и до. Интересно, как эти ямы выгребают? Или жгут мусор прямо там? Жженым мусором, кстати, пахнет везде. Как и горелым маслом в сочетании с бензиновым выхлопом. Публика в основном латинистая, с индейскими пропорициями, довольно потрепанная. Лима во многом напомнила мне Питер: брошенная роскошь, заселенная урлой. Барочные дворцы колониального периода, роскошные колоннады и ажурные фонтаны были облеплены мятым, поддатым пиплом в потертых пончо и рваных калошах. Во всех многочисленных церквях, часто — внушительных размеров, было полно народу, горели свечи. А из бессчетных таверн и лавок неслись ритмы латинской музыки и трели индейских свирелей: "I'd rather be a sparrow than a snail. Yes I would. If I could, I surely would..."

Мои друзья жили неподалеку от башни "Шератона". Это был довольно шумный перекресток, с массой ресторанов, баров и других увеселительных заведений. Мы поднялись на лифте на седьмой этаж современного блочного дома и, к моему удивлению, с лестничной площадки попали сразу в комнату, минуя неизбежную прихожую. Приглядевшись, я понял, что вся квартира состоит из этой единственной комнаты, бывшей одновременно не только прихожей, но и кухней, и даже ванной. Ее ребятам сдавал некий смешной югослав, тусовавшийся уже с десяток лет в Лиме, неизвестно зачем. Таня собрала на стол, Альфредо достал крепкие напитки, мы сели у застекленной стены, прозрачной от пола до потолка, и смотрели вниз — на то, как загораются огни "прекрасного, восхитительного, верноподданного города королей" в быстро набегающих влажных тропических сумерках.

Как только мы начали пить, включилась музыка. Как будто где-то рядом, буквально за стеной, заработала дискотека. Вся комната залилась разноцветными огнями, замелькавшими и заходившими по кругу в такт расшатывавшим вестибулярный аппарат басам. Это что еще такое?

— Это сальсадром напротив открылся. У нас тут танцы каждый день по вечерам!

Таня с восторгом бросилась к стеклянной стене, разметавшись на фоне галлюцинозно мерцавшего шератоновского фаллоса. Альфредо объяснил, что теперь будет так колбасить до самого утра, вместе со всей светомузыкой. Мы еще накатили, походили по танцполу. Теперь — самое время пройтись по вечернему городу. Мы вышли на улицу. У входа к сальсадрому собралась огромная толпа, заполнившая собой практически весь перекресток. Все что-то прихлебывали и приплясывали. Сеньориты — в мини-юбках и на каблучках. Сеньоры — в черных брюках и белых рубашках с большими воротниками. Огромные американские тачки моделей 50-х годов, запрудившие проезжую часть, придавали всей сцене законченный стилистический эффект латинского ретро.

Лима — вообще очень архаичный город. На улице такая атмосфера, словно вы находитесь в пятидесятых, а то и сороковых годах 20 века. Некогда это был политический центр всех испанских владений в Южной Америке, здесь находилась резиденция вице-короля. Теперь ее занимает национальное правительство. Свою государственность перуанцы возводят к империи инков Тауантинсуйю, основанной в 1438 году легендарным первым инкой Манко Капаком. Это государство продержалось почти полтора столетия, пока не было покорено испанцами.

Мы шли через ночную Лиму, вдоль колониальных особняков, подсвеченных кострами, которые жгут разного рода ладроны (так тут называют бомжей) прямо на тротуаре. Во влажном воздухе устойчиво стоял запах национальной кухни, отовсюду доносилась музыка, мерцающий неон взывал к глубинным ассоциациям. Народ вокруг становился все романтичнее и оборваннее, стало появляться много негров в пончо и индейских шляпах. Некогда черных рабов завозили через Панаму на западное побережье Новой Гранады — как называлась при испанцах объединенная северная провинция в составе нынешних Колумбии, Венесуэлы, Панамы, Эквадора и Перу. До сих пор они составляют, насколько я могу себе представить, беднейшую и наиболее бесправную часть всего населения страны. У общины черных перуанцев нет, буквально, ничего, никакого базиса для существования: ни земли, ни денег, ни образования. Брошенные судьбой на самый край света, где даже солнце движется в обратном направлении, они, вот уже почти пять веков, бродят в белых лимских туманах по кромке серых вод Пацифики в неприкаянности не только социальной, но какой-то экзистенциальной исключенности.

В аэропорт мы добрались, наверное, уже в третьем часу по-полуночи. В такое время, даже для транзитника с билетом, проникнуть на столь тщательно охраняемый военный объект было бы невозможно, если бы не спецпропуск Альфредо. Он провел меня через все линии оцепления и полицейские кордоны, прямо в зал ожидания. Там было абсолютно пусто. Первый самолет должен был отправляться часа через четыре. Это как раз мой рейс. Я распрощался с ребятами и развалился в глубоком кресле, в надежде поспать до посадки...

— Владимир, как дела, ты все время сидел в аэропорту?

Голос Росио вывел меня из полубредовой дремы, в которой африканский колдун в облачении эскимосского шамана исполнял “Интернационал” на русском языке. Я открыл глаза. Росио стояла передо мной, вокруг уже было полно народа. Я рассказал ей, как меня задержали на выходе с паспортом. Слава богу — друзья встретили. Мы летели одним рейсом на Боготу, откуда Росио отправлялась, еще раз поменяв самолет, в Кали. Я взял рюкзак из камеры хранения и сдал чиновникам “Авианки” — так называлась колумбийская авиакомпания, которая должна была доставить нас в столицу запредельной для “Аэрофлота” страны.

Глава 3. Богота: мегаполис в горах

Приехали! В Колумбии меня ждали ясное небо, ослепительное солнце и явно индейского вида человек по имени Хайро — знакомый Лизы из университетских кругов, который некогда учился в Москве, имел русскую жену и крайне симпатизировал всему советскому. Лиза представила ему меня как своего знакомого, который собирается пожить в Боготе, но никого и ничего в городе не знает. Меня нужно было встретить в аэропорту и привезти в ее квартиру, где я мог пожить с недельку, пока она не вернется от мамы из Мирафлореса. А потом должен был устраиваться самостоятельно. Все это Хайро мне рассказал в машине, по пути из аэропорта "Эльдорадо" к Лизе домой.

Аэропорт с центром города связывает прямая как стрела автострада, проложенная через высокотравный стол боготинской саванны — горной страны на высоте двух с половиной тысяч метров над уровнем моря, равной по площади Люксембургу. Автострада бежала сквозь изумрудные луга с белыми овцами и пастухами в пончо и сомбреро, в сторону горной гряды ярко-зеленого цвета, на фоне которой вставали причудливые башни небоскребов даунтауна. Никаких, в отличие от Лимы, левых граффити по обочинам. Вся трасса была густо заставлена гигантского размера рекламными щитами, предлагавшими устами и взглядами писаных красавиц непонятные мне продукты и сервисы.

Через полчаса езды мы влетели на виадук, перегибавшийся через широченный многорядный автобан, полностью забитый транспортом, а на спуске сразу же взяли в правый съезд. Дом, где жила Лиза, находился у самого начала моста, напротив коммерческого центра "Sears". Весь район был застроен одинаковыми малоэтажными домами из бурого кирпича, с железными воротами и зарешеченными окнами первых этажей. Я еще ничего толком не успел разглядеть, как лязгнул засов и перед нами оказалась стройная рыжеволосая дама в черном китайском шелковом халате с драконами.

— Hola! — сказал мой индейский спутник, — я Хайро, а это — друг Лизы, Владимир.
— Хайро, Владимир, добрый день, проходите, Лиза о вас говорила. Меня зовут Элена.

Рыжеволосая оказалась подругой Лизы и делила с ней апартмент. Она оставляла впечатление богемной дамы без определенного рода деятельности. Элена показала мне Лизину комнату, дала ключи от квартиры и объяснила, что где лежит. Хайро должен был отправляться по делам и раскланялся. Вслед за ним ушла Элена. Я остался один в своем "новом доме".

Первые впечатления. Здесь все выглядело необычно — от плетеной из ветвей какой-то тропической растительности мебели до экипировки санузла. Нет, здесь не было двух краников без смесителя, зато в центре кафельного зала гордо возвышалось сразу два унитаза! Это было круто, даже чересчур. "Может быть, — пробила меня мысль, — один из унитазов предназначен для большой, другой — специально для малой нужды?" Я внимательно оглядел оба прибора. Один из них внешне ничем не отличался от стандартного советского толчка, со всеми аксессуарами типа сливного бачка и крышки для сидения. Зато другой был явно иной конфигурации. Тут тебе ни бачка, ни крышки, да и сама раковина — плоская — какая-то странная. А это что еще за краник? В лицо ударила струя холодной воды. Ничего себе! По всей видимости, слив был дефектным, а сам унитаз предназначался для малой нужды, поскольку для большой он был явно ни по каким параметрам не приспособлен: не руками же оттуда выгребать, в самом деле! В конце концов, я решил не использовать его вовсе — от греха подальше, и пользоваться стандартным вариантом: все — в одни ворота. Это было правильное решение. Позже я узнал, что странный плоский унитаз называется "бидэ" и предназначен для... сами знаете чего.

Сделав свои дела, я решил помыться с дороги в душе, но тут меня опять ждал сюрприз. Лишь только я намылил голову, как резко закончилась горячая вода. Пришлось домываться под холодной. Оказалось, что тут нет социалистического центрального водоснабжения, а каждая квартира имеет на крыше отдельный капиталистический бак. Нагрев воды в баке стоит денег, а количество ее там ограничено. Поэтому местные моются не как у нас, часами размокая под горячими струями халявной водички, а строго соизмеряя объем воды, температуру нагрева и даже специальный ритм работы крана в открытом режиме. Чтобы сэкономить горячую воду, люди включают ее только для смыва пены, а так все время мылятся с выключенными кранами. В таком случае, уж могли бы и вытираться без ополаскивания — как англосаксы.

Выйдя из ванной комнаты, столь богатой аттракционами, я приземлился в плетеное кресло, остыть, взял со столика газету. На первой странице была большая красочная фотография с гробами, покрытыми национальными желто-сине-красными флагами Колумбии. Судя по надписи, это были тела двух десятков молодых гвардейцев, убитых коммунистическими повстанцами. Вокруг гробов стояли их коллеги в парадной униформе, расшитой золотыми аксельбантами, в белых перчатках и с саблями на боку.

Гражданская война шла в этой стране уже лет пятнадцать. Самой крупной повстанческой группировкой считаются т. н. Революционные вооруженые силы Колумбии (FARC), насчитывающие до 30 тысяч бойцов. Их контролю подлежит около трети всей территории страны, в основном на юге. По площади этот район сопоставим со Швейцарией. На севере страны ряд районов контролирует значительно меньшая по масштабам марксистская повстанческая группировка М-19. Кроме того, в стране оперирует марксистско-ленинская Армия национального освобождения (ELN) и маоистская Народная армия освобождения (EPL). Левой герилье противостоят правые ополченцы, мобилизуемые крупными латифундистами в борьбе за землю и коку. Они объединены в движение Мuerto a los sequestadores (МAS), что означает по-русски "смерть секвестаторам", под которыми понимаются левые коллективизаторы. И те и другие воюют против правительственных войск, иногда договариваясь между собой или же, напротив, с правительством против третьей стороны. Об этой войне я немного слышал еще в Союзе, но здесь впервые столкнулся с реальностью: два десятка гробов, увиденных даже в газете, говорили сами за себя.

Тем временем вернулась Элена. Она объяснила, как я могу найти почту. Мне нужно было отправить открытки домашним и друзьям по всему миру: мол, прибыл в Колумбию, пока все нормально, связь такая-то. Здание почтовой конторы находилось буквально через дорогу. Я вышел на улицу и первое, что мне попалось на глаза — два десятка молодых офицеров в парадной униформе, расшитой золотыми аксельбантами, в белых перчатках и с саблями на боку. Это было больше, чем дажа-вю. Это была уже мистика. Веселой компанией, офицеры бодро шагали, звеня амуницией, в сторону моста. Когда они поравнялись со мной, у меня возникло чувство, что я являюсь объектом охоты невидимых снайперов, которые внимательно отслеживают все мои передвижения, чтобы, однажды, когда это будет "целесообразно", нажать на спуск...

На почте сказали, что за каждое письмо надо платить по весу, а стандартных конвертов с марками, как это было у нас, нет. Я написал полтора десятка открыток в Cоюз, Америку и Западную Европу. Из ряда мест мне должны были переслать валюту, которую я, в преддверии выезда, отправлял небольшими порциями, с оказией, своим знакомым на Западе. После того, как я заплатил за письма, у меня на руках оставалось чуть больше тридцати зеленых. Потом еще пять долларов ушло на трапезу в китайском ресторане. Это, можно сказать, было первое причащение к китайской кухне в жизни. До этого мне приходилось бывать лишь в московском "Пекине", но тогда ничем китайским там давно не пахло, а на закуску подавали вполне российские котлеты.

Позже я выяснил, что в недорогих ресторанчиках, правда, не китайских, комплексный обед — первое, второе и компот — можно получить за один доллар, что было эквивалентно двумстам песо в местной валюте. Десять долларов стоил уже роскошный обед в очень хорошем ресторане с живой музыкой. Вместе с тем, я с удивлением обнаружил, что местные официанты и таксисты не берут долларов, в том смысле, что берут только песо. Если в долларах — то все дороже. Я не мог понять их логики: ведь если в капитализме разрешена свободная конкуренция валют, а доллар — однозначно сильнее песо (инфляция была такая, что песо падал каждую неделю на несколько сентаво), то почему же они не хотят долларов?

Тех денег, которые оставались у меня в кармане ко второму дню пребывания в Боготе, при самых скромных тратах хватило бы максимум на неделю. За этот срок нужно было фундаментально осмотреться и принять ключевые решения в отношении выстраивания стратегии дальнейших телдодвижений. В принципе, я надеялся, что скоро придут переводы от друзей. Кроме того я привез с собой из Москвы десятка полтора больших расписных матрешек, которые, по словам колумбийских знакомых, должны были тянуть здесь долларов на 30 каждая. Но сначала их требовалось продать! Тем не менее, я не очень паниковал, а точнее — не паниковал вовсе, ибо с момента пересечения государственной границы СССР находился в состоянии своеобразного экзистенциального шока, воспринимая окружающую реальность через розовые очки анестезирующей вседозволенности новоиспеченного вольноотпущенника. Все должно было произойти самим собой, я верил в своего ангела-хранителя.

Единственная ощутимая проблема состояла в том, что я никак не мог дозвониться до Ирины в Манисалес: трубку никто упорно не поднимал. Я решил, что буду пока действовать самостоятельно, предварительно уяснив, как можно отсюда отправиться дальше, в Штаты. Самым простым способом попасть из Союза в Америку было бы просто лететь из Москвы в Боготу не через Лиму, а через Нью-Йорк, и там, как мне представлялось, можно было просто остаться, решая дальнейшие проблемы через адвокатов. В те времена советских граждан еще принимали в США, без больших заморочек, в качестве беженцев. Однако, еще не владея нужной информацией о Западе в полном объеме, мы решили, пользуясь случаем, сначала посмотреть на Южную Америку, а уж потом перебираться в Северную.

Первым делом я решил отправиться в американское консульство для выяснения деталей. Элена объяснила, как пользоваться бусетами (это такие маленькие автобусы), которые связывали Sears с центром города. Одна поездка стоила 20 сентаво (пятая часть песо), так что тут было все в порядке — можно кататься. Единственная сложность состояла в том, что у бусет не было номеров маршрутов, вместо этого обозначались только их конечные пункты. И еще не было остановок. Каждый мог остановить бусету где угодно (по типу маршрутных такси). Элена рассказала, где мне примерно надо выходить, на что обращать внимание, чтобы не проехать мимо. Даже остановила нужную бусету — и я поехал "в Америку".

Времена года. Еще в Лиме я понял, что Латинская Америка — это на самом деле стремно. В том смысле, что нищета и криминалитет здесь, действительно, впечатляющих масштабов. Это просто висит в воздухе. Что же меня ожидает в Боготе, если по предварительной информации Колумбия считается одной из самых криминализированных стран в мире, да к тому же здесь уже не первое десятилети длится гражданская война? Я себе представлял, что Богота — это еще хуже Лимы. На деле "черт" оказался не столь страшен. Мои первые впечатления от этого города, полное имя которого Санта-Фе-де-Богота, оказались весьма радужными.

Колумбийская столица расположена на высоте более двух с половиной тысяч метров над уровнем моря. По этой причине климат здесь вовсе не экваториальный, а вполне европейский, что стало для меня приятной неожиданностью. Дневная температура воздуха колеблется в пределах +17/+22°C, ночью может опуститься до +5°C. И так — круглый год! Тут постоянно дуют свежие ветры, неся прохладу с андских ледников, так что даже днем приходится носить одежду с длинными рукавами, но это и хорошо — нет свойственной южным широтам изнуряющей жары. Местное население имеет свое специфическое представление о сезонах. Когда стоит солнечная и сухая погода, говорят "лето", если небо затянуто и дождит, говорят "зима". "Да, сегодня холодная зима", — можете вы услышать от боготинца, сетующего на слякоть при плюс десяти. Или: "Говорят, завтра будет жаркое лето!"

Сезонов, в нашем смысле слова, они не знают. Когда Лиза впервые приехала в Москву, там стояла настоящая русская зима. Накануне отлета в Россию видавшие виды друзья ее предупредили: "Непременно возьми с собой теплое пальто". Человек, никогда в жизни не переживавший минусовой температуры, посчитал, что обычное для европейца демисезонное пальто — предел утепленности. В нем она и прибыла, в аккурат — в самые крещенские морозы, когда на улице за тридцать. Лиза рассказывала, что такого экзистенциального шока не испытывала никогда в жизни. Едва ступив за пределы холла аэропорта, она, буквально, впала в паническое оцепенение, пронизывающий каждую клеточку тела мороз перехватывал дыхание и казался просто нереальным. Первым желанием было лететь ближайшим же рейсом назад. Ведь она, не знавшая сезонов, была уверена, что такая погода стоит в России круглый год! Ей, как слабоумной, объяснили, что погода будет меняться, и что летом здесь довольно тепло. Первое время она никак не могла в это поверить (ну нет такого опыта в генной памяти тела!), однако постепенно, по мере приближения весны, начала оттаивать. В мае погода практически сравнялась с боготинской, а потом пошел новый перекос, в жару, и опять — до тридцати. На жаре Лиза маялась не меньше, чем на морозе. "Теперь я понимаю, почему Россию называют "варварской страной, — комментировала она мне свой советский опыт, — ведь какими же еще могут вырастать люди в таком климате?"

American dream. От "дома" до американского консульства нужно было ехать с полчаса. Это был мой первый самостоятельный тур через город. Стояла ясная "летняя" погода, ярчайшее горное солнце заливало золотым светом пеструю реальность столичных улиц и авенид. Бусета неспешно ехала вдоль невысоких домиков, облепленных, словно праздничными декорациями, рекламными вывесками и щитами, предлагавшими широкой общественности просто все блага на свете. Бесконечной чередой, один к одному, тянулись ресторанчики, кинотеатры, галереи, бутики, автомастерские, сауны, танцшколы и прочие сервисные точки, предназначение которых я еще не вполне улавливал. Все это своей красочностью и миниатюрностью напоминало мне виденный в детстве сказочный фильм про город зверей — зайцев, ежей, лис, кабанчиков и медведиков, разъезжавших на игрушечных автомобильчиках со смешными клаксонами. Здесь тоже клаксонили неслабо, но все перекрывалось ритмами сальсы, которые раздавались не только из динамиков в самой бусете, но также залетали в салон извне: из открытых дверей кафешек и магазинов, из включенных радиол случайных прохожих и проезжавших мимо нас других транспортных средств.

Обилие музыки в общественном пространстве мне напомнило Среднюю Азию, прежде всего столицу Таджикистана Душанбе — "сity that never sleeps". Еще Душанбе мне напоминало многоцветие красок, яркий солнечный свет, смуглые лица людей, обилие черноволосых красавиц с горящими глазами, фруктов и зелени. Ну и, конечно, близость гор — главный параметр при всех остальных составляющих. Я так и написал в открытке одному из своих партнеров по среднеазиатским экспедициям: "Богота — это второй Душанбе".

По мере приближения бусеты к центру города дома вокруг становились все выше, а впереди уже замаячили башни остекленных высоток, довольно внушительных. Народ на улице сменил судадеры (как тут называют спортивные костюмы) мелких обывателей на строгие костюмы корпоративных клерков, появились дамы со стрижками и в строгих юбках, легкие малолитражные "Рено" уступили место массивным джипам-ландроверам. Мы ехали по авениде Каракас — наверное, самой загазованной во всем городе. Движение плотнело и все замедлялось, и вот мы уже перемещаемся в пространстве со скоростью идущих рядом качакос (самоназвание боготинцев, что означает нечто вроде "заносчивых"). Я внимательно смотрел в окно на противоположную сторону улицы, чтобы не пропустить нужные ориентиры на консульство. А вот и сигнальный звездно-полосатый флаг.!

Американсокое консульство являло собой массивный целокупный темно-коричневый блок, с лесом антенн на крыше, напоминавший циклопический дзот, приспособленный для отражения любой артиллерийской или бомбовой атаки. Блок был обнесен трехметровой железной решеткой с шипами на концах и, на всякий пожарный, еще густо увитой колючкой. Вдоль решетки, на всю ее длину в несколько сот метров, тянулась плотная многорядная очередь "посетителей", заворачивавшаяся за угол. У меня сразу екнуло сердце: таких очередей я никогда не видел даже в Союзе, даже за подпиской на Пушкина!

Я попросил шофера остановиться и отправился ко входу в консульство. Так и есть: перед "царскими вратами" — максимальная плотность, нечего даже и мечтать хотя бы просто подойти, чтобы поговорить с привратником. Да, наверное, нужно будет просто предварительно туда позвонить, чтобы договориться о встрече. Я понял, что стоять столько даже для американской визы у меня не хватит нервных клеток. Я решил спокойно обдумать ситуацию в кафе напротив дзота. Зашел, занял место за единственно свободным круглым столиком. Буквально через минуту ко мне подходит крайне солидная дама и спрашивает по-испански с английским акцентом: "Здесь свободно?" Я киваю, она присаживается, подходит официантка и принимает наши заказы. Я попросил черный кофе, дама — капучино. Это понятие было для меня новым, я обратился к даме по-английски:

— Извините, вы мне не можете объяснить, что такое "капучино"? Понимаете, я только что приехал сюда из Советского Союза и еще не совсем освоился в местных реалиях...

Дама с удивлением меня выслушала и, объяснив, что "капучино" — это кофе по-итальянски, со взбитой пеной, с энтузиазмом проинформировала, что она тоже русская — потомок русских эмигрантов в Америке. Мы разговорились. Дама оказалась высокопоставленным сотрудником консульства, отвечавшим за "связи с общественностью". Я ей рассказал вкратце свою историю: почему здесь, кого ищу, чего хочу. Вот, приехал, мол, визу просить. Надо отдать должное, моя новая знакомая уберегла меня от многих необдуманных жестов. Она объяснила, что все на самом деле не так просто, но обещала помочь. Дама дала мне свой телефон и просила звонить на следующий день с утра. Кроме того, она, узнав, что у меня в карманах на ближайшую перспективу остается едва три десятка долларов, предложила в качестве единоразового пособия сразу аж две сотни зеленых! Я, разумеется, не стал отказываться и даже подмахнул, для отчетности, расписку от имени "Карлоса".

На следующий день я, действительно, по протекции своей новой знакомой встретился в консульстве с тамошними чиновниками, рассказал, что и как. Они обещали подумать, связаться с Вашингтоном и вызвать меня через недельку еще раз на беседу. Дали телефон, по которому можно звонить в экстренных случаях. А моя русская знакомая, даже говорившая немного по-русски, выдала мне еще денег на примерно десятидневное проживание в недорогой гостинице, долларов сто.

Глава 4. Рикардо: индейский Сент-Экзюпери

Latin party. Когда я вернулся "домой", Элена сказала, что она делает сегодня вечернинку и пригласит пару друзей на бокал вина. Часам к восьми стала собираться публика, и всё — дамская. Латиноамериканские женщины вообще, как известно, очень эффектные: яркие, фигуристые, романтичные... В Боготе подавляющее большинство дам ходят в юбках, на шпильках и в чулках с люрексом. Обожают блестящие украшения, яркий мейк-ап. Фасоны одежды — очень открытые, подчеркнуто сексапильные. Все подруги Элен, как и она сама, были именно такими доннами. Их собралось человек шесть. Девушки включили латинскую музыку, открыли вино.

— Может быть, Владимир, ты хочешь чего-нибудь покрепче? — спросила меня Элен. — У меня есть, к примеру, виски.

Я, конечно, хотел виски.

— А что, кавалеров, кроме меня, сегодня совсем не будет?
— Нет, должен придти один мой хороший друг.

В этот момент в дверь позвонили. Элена бросилась открывать.

— Ола, Рикардо!

В квартиру, на инвалидной коляске, въехал худощавый, темноволосый и очень бледный человек в зеркальных черных очках на пол-лица.

— Это друг Лизы Владимир, он из России, — представила меня гостю хозяйка вечеринки.

Рикардо плохо скоординированным жестом снял очки и посмотрел на меня большими черными глазами каким-то шаманистическим взглядом. И через секунду широко улыбнулся:

— Ола, Влади! Комо эстас?

Рикардо неплохо говорил по-английски, и мы быстро нашли с ним общий язык и общие темы. Он рассказал, что Элен ему сообщила, будто бы к Лизе приехал гость из России, и он непременно захотел со мной познакомиться. Россия привлекала его как неведомая страна, совершенно альтернативная привычному порядку вещей и человеческих отношений, и в то же время — генерирующая мистическую надежду на спасение, ибо не подвластна, образно говоря, князю мира сего — как его представлял себе Рикардо. Он, как католик, знал про фатимское пророчество Божией Матери трем детям, в котором одним из пунктов была особая роль России в спасении человечества. Меня, вероятно, он воспринимал как инопланетянина. Впрочем, я его — так же.

Рикардо рассказал, что пришел к мистике после инцидента, в результате которого оказался парализованным. В него несколько раз выстрелили из пистолета и пули повредили позвоночник. С тех пор он переосмысливает свое существование и углубляется в философскую созерцательность, его начали интересовать проблемы, которые раньше он просто посчитал бы за бред сумасшедшего: откуда я пришел, куда я иду, вечен ли я, что такое "полноценное существование", есть ли воскресение из мертвых? Он знал догматы церкви, но ему этого было мало, ему недоставало живого гнозиса жизни вечной, Рикардо взывал к божественной интерактивности.

Ночные бабочки. Рикардо дружил в детстве с человеком, который в дальнейшем стал одним из отцов-основателей знаменитого Медельинского картеля, взявшего под себя большую часть всей торговли кокаином в мире. В 80-е годы картель поставлял в США 80% всего попадавшего туда кокса, на сумму от 50 до 100 миллиардов долларов ежегодно. Пабло одолжил Рикардо денег на авиашколу, потом взял его к себе одним из пилотов. Так Рикардо стал возить пасту. Из Перу — в Колумбию.

Все полеты осуществлялись строго по ночам, чтобы радары не засекли. Иначе могут просто сбить, если не сядешь по приказу. Ночная ориентация –– как в открытом космосе: только по приборам. Но если взлететь, зная, что перед тобой есть столько-то метров свободной полосы, еще как-то можно, то с посадкой все выглядит значительно серьезнее. Представьте себя летящими на двухмоторном самолетике-авианете над покрытой джунглями пересеченной местностью, в кромешной тьме, да еще на минимальной высоте. И вы только знаете, что через определенное время, в заданном квадрате, вам нужно не пропустить два микроскопических огонька, которыми будут отмечены начало и конец протянутой сквозь вековой бурелом взлетно-посадочной полосы. На деле последняя представляет собой узкую дорожку, напоминающую с высоты птичьего полета — если подняться в воздух в светлое время суток — тропинку к дачному сортирчику. Колумбийские джунгли усеяны битой авиатехникой. В основном это авианеты, пилоты которых не справились с темнотой, часто — именно при посадках "вслепую". Стартовать в полной темноте было тоже крайне рисковано, но необходимо. Работа такая...

Днем воздушное пространство страны патрулируют ВВС, постоянно выискивая с воздуха все новые плантации, лаборатории и тайные аэродромы. В случае обнаружения чагры (плантации) военные высаживают десант, который наводит на территории нужный порядок. Посадки заливают какой-то безумной химией, чем-то типа мазута, после которой на этой земле уже до конца геологической эпохи ничего не вырастет. Пустые бочки из-под этого средства разбросаны возле каждой уничтоженной плантации. Но в двадцати метрах можно расчистить новую территорию и засеять свежий урожай. И так — до бесконечности. Поэтому бесчисленные авивнеты продолжали свои ночные полеты над болотистыми чащобами Амазонии, перелетали заснеженные Анды и даже Карибское море.

Купить подержаную авианету можно было тысяч за двадцать долларов. Но это того стоило, если рассуждать строго в логике инвестиционной рентабельности, ибо вся сумма отбивалась, практически, за один удачный рейс. Риски, конечно, тоже были высокие, и просто так войти в этот бизнес никому не давали. Соперничающие группировки вели между собой ожесточенную войну за ресурсы, уничтожая друг друга и одновременно консолидируясь в единый криминальный фронт против силовых структур государства.

Фабрика грез. Индустрия производства кокаина имеет много составляющих, в нем практически участвуют все страны южноамериканского континента. Сама кока, в массе своей, растет в горных районах Перу и Боливии. Производство этой культуры реально дает до половины и более ВВП этих стран. Кока — традиционная составляющая местного образа жизни: ее жуют, заваривают в качестве чая... Но это — совсем не то, что кокаин, от которого лист коки отличается не меньше, чем пшеничное зерно от водки. Начальная цена килограмма листьев коки составляет пару долларов. Из них плантатор-чагреро готовит специальную пасту, так называемую "базу", технология получения которой аналогична производству химки из маковой соломы с помощью ангидрида и ацетона, разработанного в 80-е годы питерскими торчками.

Химические реактивы и соответствующую аппаратуру завозят на перуанские и боливийские чагры авианетами, в основном — из Бразилии, но также из Чили и Аргентины. Для приготовления базы требуются, помимо самих листьев, керосин, соль, сера, аммониак, эфир. Килограмм готовой пасты стоит до тысячи долларов. Но чтобы получить из нее уже готовый кокаин требуется еще одна, более тонкая процедура. Для этого пасту везут на север, в Колумбию, на переработку в специализированные лаборатории. Химия в них попадает из той же Бразилии. Все летают строго по ночам, потому что бразильские силы ПВО, подобно колумбийским, безжалостно сбивают пиратские авианеты, как и вообще все неопознанные летающие объекты.

Конечная цель продукта — Северная Америка и Западная Европа. В США килограмм колумбийского "снега" стоил в те годы порядка 10 тысяч долларов, в Европе и Азии — до 40 тысяч US$. Но сначала товар нужно было туда доставить. Прежде всего — в Штаты, где его распространением занималась колумбийская мафия, вытеснившая масштабами своих операций и безбашенной наглостью наездов из сознания американцев легендарную Коза-ностру. Туда, еще дальше на север, по ту сторону Карибского моря тоже летали авианетами, и тоже — по ночам. Это были очень сложные полеты, над океаном, на низкой высоте, вообще без всяких визуальных координат. Груз нужно было сбрасывать с воздуха на микроскопические острова, где его подбирали посредники и везли дальше на катерах.

Рикардо купил себе новую, более мощную авианету и стал летать на острова, которые являлись частью кубинской территории. Но режим в Гаване их реально контролировать якобы не мог: слишком уж их много, да к тому же большая разбросанность в море, населения — никакого, одни пляжи. Это была своеобразная зона свободной коммуникации между островом Свободы и Свободным миром. Кто, с кем и как тут договаривался — точно сказать сложно, но очевидно, что дело не обходилось без участия местной номенклатуры. Главное — что американцы достать пиратов на этих островах никак не могут. А Майами — рядом!..

Майами — столица Латинской Америки, крупнейший после Гаваны кубинский город. После того, как изобрели крэг — дешевый и очень убойный, курительный вид кокаина, — оборот Медельинского картеля с Америкой чуть ли не удвоился, и это стало началом захвата Майами колумбийскими мальчиками. Рикардо стал одним из них. Он, поднявшись на своих перевозках, теперь просиживал с девочками в "Versailles" на Оушен-драйв или гулял ночами в "Сентро Баско". Он, фактически, осуществил мечту идиота: из трясины абсолютного социального дна, будучи единственным сыном у матери-одиночки, он поднялся до уровня мультимиллионера, прожигающего жизнь в блистательной столице всей Латинской Америки — божественном Майами: в городе развлечений, роскоши и романтического риска. Рикардо летал в Майами из Картахены на собственном джете, с девушками и шампанским на борту. Особенно любил ночные полеты, как в лучшие времена...

Элена была старой подругой Рикардо. Иногда он брал ее с собой в Майами отрываться. У него всегда было много подруг, и все — красавицы как на подбор. Невысокий, но жилистый Рикардо любил видных, статных телок. Но еще больше он любил самолеты. С тех пор, как он пришел в себя после недельной комы, полеты на авианете снились ему почти каждую ночь...

Философия жизни. Однажды Рикардо вернулся из Майами после очень удачной операции. Он, конечно, понимал, что так длиться до бесконечности не может, что рано или поздно его собьют, посадят или просто убьют. Но, как азартный игрок, он снова и снова летал на своем снеговозе на север, увеличивая и без того уже немалые золото-валютные запасы своей совсем маленькой семьи. Мама, разумеется, не знала, чем занималось ее любимое чадо, полагая, что речь идет о торговле недвижимостью, но интуитивно, по всей видимости, предчувствовала что-то недоброе и постоянно торопила сына с женитьбой и детьми: "Ты мне только роди ребеночка — и делай дальше что хочешь, а я буду его воспитывать, ладно?"

Рикардо неспешно ехал по Медельину на своем белом "линкольне", подсчитывая барыши и время от времени сигналя длинноногим красавицам, которых было в столице картеля хоть пруд пруди. Лучшие девушки Колумбии и сопредельных государств стремились в эту нетитулованную столицу "белого золота", в надежде если не на брак с принцем, то, хотя бы, на связь с каким-нибудь бароном. Рикардо нравилось производить на женщин впечатление, тем более, при его актуальных козырях: под жопой — тачка, в кармане — пачка, в банке — заначка. Живи — не хочу... А вот и очередная бикса, вся в люрексе и на каблучках. Да, неспроста почти все конкурсы "мисс мира" выигрывают латиноамериканские чикиты!

Он притормозил у светофора, не сводя взгляда с попки возможной избранницы на предстоящую вечеринку, профессиональным жестом откинулся в сиденье, словно это было кресло пилота. В этот момент где-то слева взвизгнули тормоза. Рикардо механически повернул голову и увидел человека, стремительно приближавшегося к нему с пистолетом в руке. Первой реакцией было давануть на газ, но этого нельзя было сделать, т. к. именно в этот момент, в десяти шагах перед помпезным квадратным фюзеляжем его кабриолета, переходила улицу эта самая чикита...

"Выходи из машины, быстро!" Рикардо понял, что имеет дело не с враждебной группировкой или фараонами, а просто с одним из отморозков — то ли съехавшим джанки, то ли мелкокриминальным шакалом, — который просто хочет, здесь и сейчас, заполучить вашу машину. На светофоре красный сменился оранжевым. Рикардо резко нажал на стартер, потянув руль на себя, словно штурвал авианеты. "Линкольн" рванул вперед. Следом грянули выстрелы. Сколько их было всего, Рикардо сосчитать не успел. Он провалился в глубокую кому полного отсутствия...

Очнулся Рикардо в совершенно другом мире. Настолько другом, что поначалу принял его за странный сон. Он ощущал себя совершенно бестелесным духом, случайно залетевшим в какую-то магическую ловушку. Этой ловушкой было неподвижное, чужеродное тело, словно остывший труп, не подававшее никаких признаков физического функционирования. Это был, по сути, полный паралич. Единственное, чем Рикардо мог хоть как-то шевелить, были глаза. В его позвоночнике сидели четыре пули, явившиеся, по мнению врачей, причиной подобного состояния. Жизнь "начиналась" заново.

Рикардо переехал с мамой в Боготу, поближе к столичной клинике. Через несколько месяцев первичной реабилитации у него начали понемногу шевелиться конечности. Потом он полетел в любимый Майами — продолжать лечение у светил американской медицины. Дело шло сложно, очень медленно... В течение нескольких лет Рикардо постоянно курсировал между Боготой и Майами, проводя значительное время в тамошних клиниках. Лечение было недешево. За три-четыре года на него ушли почти все деньги, заработанные с таким "трудом" и такими рисками для жизни и здоровья. Результаты были, по мнению медицины, потрясающими, но сам Рикардо считал, что ничего существенного не происходит. Впрочем — это как смотреть на вещи.

За все время интенсивного реабилитационного курса Рикардо, в принципе, восстановил двигательную способность тела, хотя и с серьезными оговорками. Он мог немного шевелить руками и ногами, поворачивать голову, и даже научился самостоятельно передвигаться на специальных костылях. Много это или мало? Вопрос философский. Философских вопросов вообще стало очень много, в него превращался, фактически, любой вопрос, начиная с того, как зажечь сигарету. Рикардо, как истинный факир, работал над своим физическим телом 24 часа в сутки, стараясь, клеточку за клеточкой, заставить его подчиняться командам сознательной воли. Через год после инцидента он восстановил способность самостоятельно прикуривать, через два года — без посторонней помощи стоять на ногах, через три — начал понемногу ходить, с подпорками. Он принципиально никогда не пользовался креслом-каталкой, как бы давая понять собственному телу, что расслабиться ему не позволят.

Резкая смена образа жизни и парадигмы существования не проходит бесследно для психики и души. В сознании Рикардо произошел сдвиг в сторону непонятных мистических интуиций, которые, словно вестники загробного мира, стремятся сообщить о чем-то важном, но не могут это ясно артикулировать. Невероятные подозрения и пугали, и вдохновляли... Стремясь разобраться в неожиданно нахлынувшей на него проблематике, Рикардо обратился к эзотерической литературе. Особое впечатление на него произвела тибетская Книга мертвых, где живописуются загробные приключения души после выхода из тела. Откуда известно, что это так? Мистические авторитеты утверждают, что опыт загробных состояний доступен человеку еще при жизни, если прибегнуть к особым, раскрывающим сознание практикам. Но кто точно скажет, что это такое, кто конкретно покажет, как достичь потусторонних сюжетов?

Мы беседовали с Рикардо всю ночь, тихо потягивая виски, в то время как дамы выстраивали на стеклянной поверхности журнального столика все более длинные дорожки. Наш новый друг сам давно не торчал, но привык подогревать старых подруг, сохранявших верность покорителю карибских небес.

Глава 5. Манисалес: Banco Сafetero

Фиеста в ночи. Поскольку до Ирины дозвониться не получалось, я решил, не теряя времени, отправиться на следующий же день в Манисалес. От Боготы до туда километров двести, при этом все путешествие занимает часов десять, поскольку эти километры автобус проезжает не по прямой, а большей частью по горному серпантину. Я взял билет на ночной рейс, с перспективой прибытия на место ранним утром.

В салоне автобуса оказалось на удивление приятно — свежо и чисто. Народу было тоже не очень много, половина мест пустовала. Я уютно устроился в мягком кресле, водитель погасил внутреннее освещение, включил внешнее и нажал на стартер. Машина мягко тронулась с места, через пару минут впереди загорелся экран видеоплеера. Сначала показали фильм со Сталлоне "Кобра", потом — еще один, не помню какой, а потом водитель спросил ехавший народ:

— Что дальше, еще кино или музыка?
— Музыка! — попросили порядком подуставшие после двойного киносеанса и уже кимарившие пассажиры.

Водила включил музыку и из динамиков понеслись чарующие ритмы Латинской Америки: сальса, самба, румба, танго, моренге, ча-ча-ча... Наш автобус покинул высокогорное плоскогорье столичного округа Кундинамарка и спускался вниз, в сельву, в долину полноводной Магдалены — главной реки Колумбии. За окном стояла кромешная тропическая ночь, темень — просто космическая, в салоне — тоже темно, и только латинская музыка заполняет собой все физическое пространство, и даже, как начинает казаться по мере проникновения в ее стихию познающего субъекта, метафизическое.

Это было очень странное путешествие, настоящий психоделический, если не сказать "шаманистический" трип сквозь ритмы и мелодии различных народов, культур и континентов. Через несколько минут я погрузился в странное состояние полусна-полубодрствования: т. е. я сознавал, что не сполю и сижу в автобусе, но погружение в звучание, в его, как говорят индийцы, свару, сущность, было настолько сильным, что, казалось, передо мной раскрывается, так сказать, глубинная психокультурная анатомия звучащих вещей. Я, к примеру, понял, что латиноамериканская музыкальная традиция стоит на "трех китах": африканских ритмах, европейской мелодике и индейском саунде. Слушая, я мог дифференицировать в своем восприятии все три компонента по-отдельности, определять их специфические особенности (например, влияние конкретных культур). Этот странный микс каким-то образом работал, производя единое целое. Не таинство ли Троицы как нераздельно-неслиянных ипостасей здесь, перед нами, так своеобразно иллюстрируется: единство инспиративной сущности при разнице формальных составляющих?

Глухой ночью, часам к двум, мы спустились в долину, подъехав к переправе через Магдалену. Водитель объявил, что автобус будет стоять час. За это время пассажирам предлагалось размять конечности, поесть, попить и покурить. Двери машины распахнулись в неведомую реальность южноамериканской сельвы. Оттуда в салон ворвался шквал сальсы под улюлюканье огромной толпы, собравшейся, как оказалось, вокруг шалмана у переправы по случаю очередной фиесты — праздника хозяина местности, стилизованного под католического святого. Я шагнул наружу и попал, ни много ни мало, в настоящую влажную парилку типа римской бани. Тело моментально стало полностью мокрым, а вместе с ним — и одежда. Духота стояла как перед сильнейшей грозой, но небо было чистым и звездным. Вокруг горели тысячи свечей, факелов и фонариков, народ пускал по реке плошки с огоньками, которые бурные бурые волны Магдалены несли, сквозь андские ущелья, на север, в плоские пространства болотистой прикарибской пампы.

Женщины бросали в воду цветочные венки, мужчины — бутылки. Причем, чем больше шнапса оставалось в бутылке, тем это считалось лучше для духа реки, которому этот дар, собственно говоря, и предназначался. Самым шиком в подобных ритуалах считается бросить в воду непочатую бутылку очень дорогого напитка. В таком случае дух к вашей просьбе непременно прислушается. Аналогичные ритуалы с алкогольным подношением известны по всему миру. Например, в России распространен обычай выливать на могилу усопшего бутылку его любимого напитка. В Бурятии мне приходилось видеть, как буддийский лама кропит водкой бурханы, про "попойки колдунов" нам рассказывают угро-финские руны "Калевалы". Южноамериканские индейцы ведут в католических храмах задушевные беседы с иконами, прикладываясь к бутылке и не забывая отливать "собеседнику".

Универсальный напиток местного пуэбло — агвардиенте, разновидность анисовой водки. По вкусу она напоминает дешевые сорта греческой узо или французского пастиса, но, в отличие от греков и французов, колумбийцы свой агвардиенте водой не разбавляют, а пьют чистяком, да еще в больших количествах (по праздникам). Я тоже выпил сто пятьдесят этого сакрального причастия, пятьдесят отлив духу реки. Стало совсем хорошо. И еще лучше — после того, как я закусил хорошим мясом с зеленью. Едва наш автобус тронулся с места, я впал в глубочайший сон без сновидений.

Руис. Я проснулся, когда уже светало, в шестом часу утра. Выглянул в окно — и не поверил своим глазам. Мы находились в снежной зоне Анд, переезжая один из главных хребтов, основной достопримечательностью которого считается вулкан Руис, достигающий высоты почти пяти с половиной тысяч метров. Белый пологий конус вулкана был, казалось, совсем близко. Над ним, в розовеющем небе, курился легкий дымок. Руис считался спящим с 1595 года, пока он неожиданно и бурно не проснулся через четыре столетия, 12 ноября 1985 года. В результате мощнейшего извержения потоки лавы смели с лица земли расположенный в 40 километрах от эпицентра пятидесятитысячный город Армеро, почти половина население которого погибло. Столб пепла над Руисом поднялся на восьмикилометровую высоту. Очевидцы так передавали свои впечатления:

"...люди в панике метались по улицам города. Погас свет, и все освещало лишь кошмарное красное зарево вулкана. Земля разверзалась и проглатывала людей. А потом все захлестнула грязь. Я видела, как в ней захлебнулись мои сестры, но ничего не могла поделать. Мне чудом удалось забраться на дерево, несмотря на то, что у меня были сломаны обе ноги. С неба продолжал падать горячий пепел, и потому стоял невыносимый жар...”

Селевые потоки повредили нефтепроводы, прекратилась подача топлива в южные и западные части страны. В результате резкого таяния лежавшего в горах снега вышли из берегов близлежащие реки. Мощные потоки воды размыли автомобильные дороги, снесли опоры линий электропередач и телефонной связи, разрушили мосты. Разбушевавшийся после многовековой спячки Руис практически уничтожил все вокруг себя в радиусе 150 километров. Колоссальный ущерб извержение причинило кофейным плантациям, большинство которых как раз было расположено в плодородных долинах в окрестностях вулкана, при том что кофе — главная сельскохозяйственная и экспортная продукция Колумбии. Многие плантации были не просто повреждены, а начисто уничтожены. Для местного населения это были настоящие Помпеи, если не больше.

Хорхе. Перемахнув черех хребет, наша машина вновь пошла на снижение. Часа через два за окнами показались гористые пригороды Манисалеса — небольшого университетского города, расположенного на склоне одного из андских хребтов, на высоте более двух тысяч метров над уровнем моря. Я высадился в самом центре города, рядом с бурой башней центрального небоскреба, на крыше которого красовалась печать главного хозяина местности: "Banco Сafetero". Стояла хорошая солнечная погода, утренний воздух был свеж и чист. Я оглянулся: куда идти-то? Прежде всего — к Хорхе, ведь именно он был официальным супругом Ирины, отвезший ее этот горный городок на краю Света. Кроме того, Хорхе был единственным человеком, которого я здесь знал. Наверняка, он в курсе, почему Ирина не берет трубку и где, если что, ее искать.

Зная характер Хорхе, я отправился к нему без предварительного звонка — чтоб не сбежал. Хорек, как мы в шутку называли нашего друга, вообще был человек крайне сложный. Внешне чем-то похожий на Вуди Аллена, он обожал сложные книги, особенно про европейскую культуру. Учась в питерском ЛИСИ, Хорхе периодически ездил во Францию за книжками (а не за джинсами, как подавляющее большинство студентов из Третьего мира). Он совершенно не заводил романов и, вероятно, в душе очень завидовал своему земляку, сокурснику и соседу по комнате студенческого общежития Карлосу — чудовищному бабнику, натаскавшегося брать девочек за передок пустыми обещаниями "показать Париж". Именно Карлос, с которым меня познакомила одна питерская знакомая, нашел мне Лизу, а также предложил Хорька в качестве выездного "жениха" для Ирины.

Слава богу, во всех колумбийских городах найти нужный адрес всегда очень просто, т. к. здесь все улицы, за редкими исключениями, имеют, как и дома, четкую нумерацию. С севера на юг тянутся карреры (по аналогии с американскими streets), с востока на запад — каййе (avenue). Оказалось,что дом, где жил Хорхе, стоял совсем рядом с центральной площадью города, недалеко от которой располагался автовокзал. Дверь мне открыла солидная матрона — его мать:

— А Хорхе нет дома, он только что куда-то вышел...

И это в восемь-то утра! Может быть, в университет, на работу? Я объяснил маме на ломаном испанском, что являюсь другом ее сына, только что приехавшим из Ленинграда. Та сделала большие глаза, но не поверить не могла: кем же я мог еще быть, ведь не местным же парнем!

— Вы подождите, он сейчас придет!

Мама предложила пройти в дом и подождать в гостиной. Хорхе, как мне рассказывала Ирина, очень боялся свою мать, будучи не в состоянии даже к трилцати годам избавиться от комплекса бэбика. О своей "женитьбе" он даже и не заикался, страшно тихаря составленный в СССР законный акт гражданского состояния не только от мамы, но и от ближайших друзей (за исключением Карлоса, разумеется, и то вынужденно). По этой причине сеньора про Ирину ничего не знала-не ведала, а своим друзьям Хорхе ее представил как просто знакомую, приехавшую погостить. Он снял для нее отдельную квартиру на вилле Пиллар, но именно там телефон почему-то упорно не отвечал. Можете себе представить, какова была физиономия у Хорхе, когда, придя домой, он увидел меня, сидящего в его кресле и беседующего с мамой за чашкой кофе! Через пять минут мы были на улице и отправились в гости к хорхиным друзьям, Монике и Эриберто, где последние два дня жила Ирина. Так вот почему телефон не отвечал!

Моника и Эриберто оказались, как и Хорхе, "профессорами" (т. е. преподавателями) в городском университете. Здесь на каждой кафедре было очень много профессоров, но все они имели мало часо и получали в среднем за свои лекции долларов по двести в месяц. На эти деньги можно было снимать жилье, держать прислугу и относительно нормально питаться. Но молодая пара, недавно сочетавшаяся законным браком, жила не на одну, и даже не на две зарплаты. У Моники была очень богатая мама, которая фактически оплачивала все ее причуды сверх рамок скромного профессорского бюджета. Эриберто имел внешность Льва Троцкого позднего периода — с всколоченной бородой, в круглых очках битника он был воплощением левой латиноамериканской университетской интеллигенции, из рядов которой вышли практически все лидеры самых известных повстанческих движений континента: Фидель Кастро, Президент Гонсало, Субкоманданте Маркос, Мануэль Маруландо Велес и др.

Эриберто на самом деле был троцкистом, очень уважал Льва Давыдовича и имел полный комплект сочинений мастера. Мы с Ириной для него представляли неких мистических посланцев той революционной России Троцкого, которой Эриберто дышал как йоги Шамбалой — полной грудью. И он очень удивлялся, когда оказывалось, что для нас большевизм не обязательно есть хорошо: как так, люди из первой в мире страны победившего социализма критикуют коммунизм, идейно смыкаясь с самыми оголтелыми реакционерами? Мы ему пытались объяснить, что реальный социализм с любовью к ближнему не имеет ничего общего, а он то же самое говорил про капитализм. Стало быть — третий путь? Эриберто хотелось верить в мировую революцию, рано или поздно, и поэтому он не отказывался от опции социализма как таковой, но считал сталинизм и последующий номенклатурный феодализм извращением социалистической идеи, наиболее адекватно представленной в троцкизме. Однако, он, отнюдь, не был левым фанатиком и вел вполне буржуазный образ жизни, по крайней мере — в реалиях Латинской Америки.

Его супруга, Моника, невысокая пухленькая шатенка, специализировалась на истории искусства и много разъезжала на мамины деньги по разным историческим и культовым местам: в Индию, Китай, Париж... Эриберто она с собой не брала — ведь совершенномудрый, как говорит Лао-цзы, путешествует по всему миру, не выходя из комнаты... Мама Моники жила в элитном районе Манисалеса с романтическим названием "Франция". Это была отделенная от всего остального города зеленой зоной территория роскошных особняков, расположенная террасами на горном склоне. Дальше вниз уходил пояс джунглей, а по ту сторону долины стоял во весь рост противоположный хребет, венчаемый белой шапкой курящегося Руиза.

Образ жизни на этих виллах был подлинно помпейский: пальмы, цветники, бассейны и мраморные скульптуры, античные портики и широкие лестницы делали Францию похожей на сказочный полис из древнегреческой мифологии. Мы ехали с Моникой и Эриберто по этому поселку баловней судьбы, последний комментировал:

— Видите, какое богатство здесь сконцентрировано? Представьте себе уровень жизни обитателей этих особняков!

Моника не дала ему докончить мысль, которая, судя по тону, должна была закончиться на высокой социально-критической ноте.

— Мы тоже хотим купить здесь дом. Мама сказала, что поможет. Вот тогда приезжайте к нам в гости!

Эриберто кисло улыбнулся. Он не производил впечатления идейного фанатика и не случайно его лучшим другом был Хорхе — поклонник Эволы и структурализма, навещавший в Париже Филиппа Байе и переводивший главы из гулявшего по Москве метафизического трактата Гейдара Джемаля "Ориентация — север". Хорхе опубликовал главу "Ирония" в манисалесском интеллектуальном журнале "Алеф", представив автора произведения как гностика-шуньявадина, разоблачающего пустотность всякой феноменологии и загоняющего субъективную самоидентификацию личности в психологический тупик, — что и составляло для Хорхе, как фаталиста, самый кайф:

"Дух ответственности воплощен в идиотическом сознании. Идиотическое сознание не подозревает о сценической природе действительности. Присущая ему ответственность реализуется как незыблемая вера в происходящее".

Хорхе приходил к Эриберто работать на компьютере (в те времена еще редкость в этих местах) над переводом "Ориентации" и, постепенно пропитываясь аргументацией произведения, начинал подтрунивать над Эриберто:

— Ты еще не знаешь, сеньор, что за вещь готовится у тебя на столе, в твоем компьютере! Она взорвет всю теологию материализма!

Эриберто понимал, что все это — лабуда, что социализм утвердился в мире всерьез и надолго. Но при этом конкурс проектов объективно остается открытым. Может быть, именно в Третьем мире, в Латинской Америке, например, утвердится новый, продвинутый тип марксизма и социалистической практики, который позволит преодолеть недостатки как советской номенклатурной системы, так и западноевропейской социал-демократии (как классовых соглашателей)? Я представлял себе Эриберто, сидящего в своей вилле во Франции и сочиняющего пособия по мировой революции, а Моника в это время пишет с натуры, на веранде в стиле античного портика, захватывающую панораму с курящимся Руисом.

Жаль, что нам не удалось посетить их финку — небольшой дачный домик ниже по склону, у самой реки, в которой в последнее время почему-то сильно размножились крокодилы. Раньше они так высоко по руслу не заплывали, а теперь вот — пожалуйста. Находиться на близких к воде участках стало небезопасно. Что с этим делать — пока не решили. Видимо, муниципальный алкальд должен что-то предпринять: то ли объявить отстрел бестий, то ли отлов, то ли дать еще какую отмашку. А пока что природа брала свое и Эриберто, как натуральный зеленый, радовался этому факту с большим энтузиазмом.

Я спросил Ирину, почему она переехала из виллы Пиллар к Монике с Эриберто? Та рассказала, что на вилле завелись воры, которые стали по ночам влезать в окно, а это — крайне стремно. Если рассказывать подробнее, история выглядела следующим образом. Вообще, вилла Пиллар — это не вилла, как вы ее себе представляете, а многоэтажный многоквартирный блочный дом на самом краю Манисалеса, дальше — только джунгли. Здесь, на первом этаже, за 50 долларов в месяц Хорхе снял для Ирины однокомнатную квартиру типа советской хрущобки, с маленькой комнаткой и крохотной кухонькой. Поскольку первый этаж — окна наглухо забраны толстой решеткой. С внутренней стороны окно завешано гардиной тяжелого бархата, от потолка до пола.

И вот, однажды ночью Ирина слышит, как в окно кто-то скребется. Потом — скрип открываемой форточки. Ирина насторожилась: what the shit? Она включила светильник и увидела, как из-за гардины в комнату просунута по-локоть черная рука, лихорадочно шарящая вокруг. Ирина истошно закричала. Рука задергалась сильнее, потом схватилась за гардину, дернула ее отчаянно и, сорвав с крючков, потянула за собой в форточку. За стеклом Ирина увидела мелькнувшую физиономию гамина, уходившего от погони со своей нехитрой, но такой клевой добычей — бархатной гардиной!

Ирина, на грани истерики от панического страха, бросилась к телефону вызывать такси — ехать назад к Монике с Эриберто, где она уже немного жила до переселения на "виллу". А время — часа два пополуночи. Наконец, приезжает такси. Ирина грузит свои вещи, называет адрес. Таксист включает счетчик и трогает с места. Ирина уже расслабилась немного, главное — люди вокруг. И вдруг к своему ужасу замечает, что машина движется вовсе не по адресу, и даже не в сторону города, а наоборот — все больше углубляется в непроглядную темень ночного экваториального леса с его леденящими душу стонами, криками и стрекотаниями.

— Y a donde vamos? — спросила она водителя ледяным голосом.
— Не беспокойтесь, сеньорита, мы сейчас развернемся и поедем обратно! — спокойно заверил ее таксист.

Машина, в самом деле, развернулась и поехала назад. По словам водителя, до этого места разворот был запрещен, а штрафы якобы очень высокие. Добравшись до Моники с Эриберто, Ирина объявила, что больше вообще не будет покидать территории дома, даже днем. Все это происходило как раз в те дни, когда я пытался до нее дозвониться. Поскольку дальше сидеть в Манисалесе смысла уже никакого не было, она решила поехать со мной в Боготу — на встречу с американцами.

Глава 6. Латиноамериканские форматы

Волокита. В Боготу мы въехали часов в шесть утра и сошли с автобуса прямо напротив центра "Sears", отправившись "ночевать" в квартиру Лизы, которая должна была появиться собственной персоной через пару дней. Это был лимит, в течение которого следовало найти новое жилье.

На крайний случай можно было воспользоваться предложением Хайро пожить у него: он любил СССР и все русское, и мы бы были дня него самыми дорогими гостями. Он жил с двумя дочками в трехкомнатной квартире на юге города, в микрорайоне новостроек, напоминавших советские: та же захламленность территории, отсутствие тропинок и подъездов, отдаленность торговых точек и публичных мест. Зато — недорого. Он купил свою квартиру за двадцать тысяч долларов. Как говорится, не в Сочах — зато под крышей. От Хайро только что сбежала его русская жена, оставив двух девочек десяти-двенадцати лет. Наш друг, судя по всему, без женщин не оставался, но разрыв с женой переживал тяжело. Он пытался выяснить у нас, в чем состоит психология русской женщины, почему они бывают "такими глупыми"?

В тот же день мне позвонили из американского консульства и пригласили на следующий день на беседу, куда мы отправились вдвоем. Но там нам ничего хорошего не сообщили. Поскольку формально мы находились в Колумбии на постоянном жительстве, въехать в США мы могли только при наличии обычной туристической визы, условием получения которой, в свою очередь, являлось наличие документально доказуемых доходов, позволяющих совершать такие поездки. Мы попадали в совершенно нелепую ситуацию: в Америку не уехать, обратных билетов в Союз нет. Что же делать? На помощь опять пришел наш русский ангел-хранитель, сказавший, что существует теоретическая возможность попасть в Штаты как беженцам, но для этого нужно подать официальный запрос и запастись терпернием.

Суть процедуры состояла в следующем. Первый ш