1. В лабиринтах постмодернизма

Салонные разговоры. Впервые разговоры о постмодернизме я услышал в конце восьмидесятых, в Нью-Йорке. Мне тогда приходилось много общаться в кругах местной богемы. На вернисажах и вечеринках артисты и критики, галерейщики и кураторы часто вставляли в разговор это, как тогда казалось, очень модное слово: "postmodern". У знакомых художников я пытался выяснить, что же в действительности представляет из себя этот "постмодернизм": философское понятие, особый стиль, художественное направление? Чем, в сущности, характерно т. н. постмодернистское искусство?

Общая логика объяснений сводилась к тому, что постмодернизм приходит на смену модернизму — т. е. эстетике модерна (не в смысле югенд-стиля, а как "современного" искусства, modern art). Новая постмодернистская эстетика оказывалась весьма плюралистичной и неформальной, позволяла, казалось бы, совмещать несовместимое. Но это — не возрождение эклектики. Ибо смысл постмодернистского жеста строится не на эклектическом смешении, а на одновременном сосуществовании Разного, подчас — на демонстративном совмещении несовместимого, на радикальной парадоксальности.

Совмещение несовместимого — эта идея мне нравилась. Мой образ жизни в то время вполне мог быть обозначен как “постмодернистский”: вернисажи в Сохо сосуществовали с посещением собраний черных активистов в Гарлеме, вечеринки в виллиджевской "Blue Note" — с застольями в брайтонской "Одессе". Нью-Йорк, Бостон, Берлин, Питер и Москва превратились в единое городское пространство, в котором, к тому же, обитали даже одни и те же персонажи: то в Нью-Йорке встретишь питерца, то в Берлине — москвича, то в Питере — бостонца, то в Бостоне — берлинца. Садишься в метро на Зоологишер-гартен — выходишь на Копли-плаза, пройдешь по Ньюбери-стрит — попадаешь на Невский, спускаешься на Маяковскую — выходишь тоже на Маяковской, но только уже в Москве. Идешь по Тверской, до самой Таймс-сквер...

Московско-нью-йоркский художник Виталий Комар (Vitaly Komar) растолковал мне, так сказать, мультилатеральность, многосоставчатость постмодернистского феномена, который “держится на сочетании разных стилей, при симулятивной надстилевой эстетике”, на примере истории художественных школ: если раньше, в одном регионе и в одно историческое время, существовала только какая-то одна школа, соответствовавшая особенностям эпохи (например, готика — ренессанс — барокко — классицизм и т. д.), то при постмодернизме только в одном городе может параллельно сосуществовать сразу несколько школ и художественных традиций. И все они “актуальны”. Рейтинг в данном случае часто задается уже не формальной актуальностью, а модой: “Что модно — то и актуально”, — объяснил в двух словах ситуацию на рынке современного искусства маэстро.

SVA. Мои друзья из Школы визуальных искусств (SVA) в Челси, которых я периодически посещал в их мастерских на 23-й улице, тоже называли свое искусство постмодернистским. При этом я никак не мог взять в толк, чем же, хотя бы чисто внешне, оно отличается от модернистского? Где, вообще, гарантия, что это — постмодерн? Никогда не забуду, как молодые энтузиасты культурного фронта с восторгом показывали мне покрытые каким-то засохшим “соусом” (если не сказать “г...”) холсты, два-на-два: “Владимир, посмотри какой роскошный постмодернизм! Богачи просто обожают такого рода вещи!” Оказалось, что богатые обожают именно этот эффект “живого соуса”. Как выяснилось, как раз в прямой физиологической ощущабельности и состоял, так сказать, постмодернистский характер холстов. Другие постмодернистские вещи провоцировали, как я понял, другие типы ощущабельности, но такой же непосредственной, физически реальной: тактильной, сердечной, утробной...

К ежегодной выставке выпускников SVA один японский студент нарисовал огромную голую женщину в эротической, мягко говоря, позе. Это был настоящий постмодернизм, берущий за живое. Но девушки решили, что это — проявление мачизма, сексизма и неуважения к женщине в принципе. Одним словом — “восточный деспот”! American girls решили превратиться в gorilla-girls. Gorilla girls — это своеобразная форма феминистического активизма, когда дамы в масках горилл публично разбираются с оскорбителями женского достоинства (игра слов “gorilla-guerilla”). Три гориллы появились на вернисаже в испачканной “кровью” одежде из секс-шопа и с бананами в руках. Подбежали к “японской даме”, очистили концы бананов и, приставив к известному месту, стали "мастурбировать", с восторгом прыгая перед картиной. Это тоже считалось постмодернизмом. Феминистическим.

Идейные начала постмодернистского дискурса. В общем, мнения разных людей по поводу постмодернизма сильно расходились: для одних это было оживотворенное искусство (сублимация), для других — искусственная жизнь (симуляция). Одна из “горилл”, бывшая моей хорошей приятельницей, как-то раз затащила меня на вернисаж в галерею “Sonnabend”, где я познакомился с мадам Илеаной (Ileana Sonnabend). “Где лежат корни постмодернизма?” — спросил я гранд-даму нью-йоркского света. “В литературе”, — таков был неожиданный ответ мамы поп-арта.

Понятие “постмодернизма”, еще в середине 60-х годов ХХ столетия, ввели в научный оборот американские литературоведы, преимущественно из числа т. н. “нью-йоркских интеллектуалов” (Гарри Левин (Harry Levin), Ирвинг Гоув (Irving Howe), Лесли Фидлер (Leslie Fiedler), Фрэнк Кермоуд (Frank Kermode), Ихаб Хассан (Ihab Hassan), которые хотели таким образом отделить послевоенную экспериментальную литературу — в духе Самуэля Беккета (Samuel Beckett), Хорхе Луиса Борхеса (Jorge Luis Borges), Джона Барта (John Barth) и других корифеев психоделики — от довоенной классики “высокого модерна”.

Термин “постмодернизм”, по утверждению “The Oxford English Dictionary”, впервые использовал Лесли Фидлер, которому также принадлежит знаменитый программный лозунг постмодернистов о “сломе барьеров и засыпании траншей” между элитарной и массовой культурой, высоким искусством и попсой. Ихаб Хассан развернуто обозначил основные признаки постмодернистского произведения: неопределенность, фрагментарность, деканонизация, поверхностность, деперсонализация, ирония, смешение жанров, учет аудитории, рефлексивность сознания.

Такого рода постмодернизм вовсе не является отрицанием или преодолением модерна, но мыслится как новая стадия последнего. Известная нью-йоркская писательница и арт-критик Сюзан Зонтаг (Susan Sontag) в одной из своих лекций так и объясняет, что “modern”, как радикальная идея, продолжает эволюционировать, тогда как “postmodern” — лишь условное название очередной фазы развития идеологии модерна. В целом, “постмодернизм” понимался в кругах нью-йоркских интеллектуалов как чувственное преодоление доминантного рационализма, отождествляемого с “модернизмом”.

Первые постмодернисты ставили целью духовно вырваться из жестких тисков диктата рационального, системного, что на их языке означало “эстетически сублимироваться”, вплоть до реализации состояния абсолютного физического блаженства. Этот процесс сублимации Джон Кейдж (John Cage) назвал “пробуждением для истинной жизни, которой мы живем...” В эстетике постмодернизма фигуративное доминирует над дискурсивным, индивидуальное — над тотальным, уникальное — над системным. Ее цель — освобождение фигуративного начала как примарного, психически-донного, от гипноза дискурсивного как вторичного, едва ли не паразитического; эмансипация либидиальных энергий от тирании языка, текста, смысла...

Все это мне немного напоминало рассуждения героев де-Сада (de Sad), которого я в то время почитывал в перерывах между постмодернистскими сессиями. Впрочем, революционный маркиз выдвигал собственную, еретическую (если не сказать — ерническую) версию гуманизма, в то время как первые постмодернистские эстеты еще не посягали на святая святых модернизма — “Человека” с большой буквы, еще не доводили принцип индивидуалистического либертинажа до столь бескомпромиссной, прямо-таки манихейской тотальности...

Логика тотализатора. Тотальность — главное чувство, охватывающее вас в Нью-Йорке. Самое “тотальное” место — уоллстритская биржа: внушительный мраморный билдинг с циклопическим античным порталом, словно храм древнему богу. “American religion is money!” — любят повторять американцы заезжим иностранцам. С балкончика для посетителей вы можете наблюдать процессы в “термоядерном” центре системы мировой экономики, в реальном времени. Тысячи сделок осуществляется ежеминутно, бегущие разноцветные строки дисплеев отражают сухой остаток всех форм человеческой активности в логике отвлеченной цыфири — холодной, как оцепеневший к концу рабочего дня от передозировок мозг брокера. I love NYSE!

Некоторые специалисты работают тройками: главный, “разводящий”, постоянно следит за дисплеями и диктует данные, которые тут же вводятся в компьютер “секретарем”, а третий, “телефонист”, отзванивает по командам “разводящего” партнерам. Все трое периодически обмениваются датами, согласуют операции, координируют усилия. Это напоминает мобильные тройки телевизионщиков — камера, микрофон, экспонометр, или боевиков — снайпер, автоматчик, пулеметчик. Разделение труда — основа основ повышения его производительности, в конечном итоге — блага всего общества. Так гласит главный постулат экономической теории модерна. Впрочем, эта мысль была не чужда еще древним римлянам, призывавшим разделять и властвовать: divide et impera.

Своеобразным апофеозом антисистемного бунта европейских шестидесятников — восстания против современного мира — стала Парижская весна 68 года. Один из идейных вдохновителей событий тех дней, Ги Дебор (Gui Debord) — французский теоретик искусства, кинорежисер и художник, а также основатель Ситуационистского Интернационала артистов как авангарда грядущей революции — выдвинул концепцию симулятивного “общества спектакля”, которое есть само “отрицание жизни” (“которой мы живем”). Спектакль, взятый в своей тотальности, одновременно манифестирует и проект, и результат существующего способа производства, — считал Дебор, интуитивно рефлексируя уже носившуюся в воздухе субъективно-психологическую теорию стоимости, которая шла на смену трудовой теории стоимости модернизма и должна была объяснить новые реалии в меняющейся инфраструктуре общественного производства в условиях еще одной наступавшей революции — информационной.

Социология. Литературовед и философ Фредерик Джеймсон (Frederic Jameson) одним из первых попытался нащупать функциональную связь между постмодернизмом как художественным стилем и формами современного производства. Для него модернизм и постмодернизм тоже являются всего лишь отдельными фазами единой общественной формации, в данном случае — капитализма. Джеймсон выделяет три основные стадии капиталистического развития, каждая из которых связана с определенной эстетикой:

1. Рыночный капитализм, складывавшийся в 18-19 вв (преимуществено в Западной Европе и Северной Америке) на базе парового двигателя, связан с эстетикой реализма.

2. Монополистический капитализм, существовавший с конца 19 до середины 20 века (до Второй Мировой войны), который ассоциируется с переходом на электричество и двигатели внутреннего сгорания, соответствует эстетике модернизма.

3. Мультинациональный или потребительский капитализм, сложившийся после Второй Мировой войны (здесь упор делается уже не на производстве благ, а их перераспределении и потреблении), ассоциируется с развитием электронных и ядерных технологий, а в искусстве — с эстетикой постмодернизма.

Таким образом, постмодернизм у Джеймсона оказывается культурой позднего капитализма второй половины ХХ века. Британский социолог польского происхождения Зигмунт Бауман (Zygmunt Bauman), определяет такой постмодернизм как "просвещенный проект модернизма": в постмодернистском обществе (где, по словам немецкого авангардиста Йозефа Бойса (Joseph Beuys), “каждый человек — художник”) эстетическое восприятие реальности доминирует над рациональным, а живая мораль обходится без формальной этики. Этический кодекс британский профессор считает порождением модернизма, с его ориентацией на идею абсолютного авторитета. В постмодернистскую эпоху такого рода авторитет уступает место экспертной системе, иерархические связи — ризоматическим (горизонтальное плетение), отношения “человек-общество” — отношениям “человек-человек”.

Двойное кодирование. Значительный вклад в развитие постмодернистского дискурса внесли архитекторы, прежде всего такие, как Чарльз Дженкс (Charles Jencks) и Роберт Вентури (Robert Venturi). Именно Дженкс, согласно архитектурной легенде, первым озвучил термин “постмодернизм”. Рационально-дискурсивное, модернистское начало ассоциировалось у него с функционализмом как господствовавшим тогда архитектурным стилем (хай-тек). А фигуративность обретала “двойное кодирование”. Это означало, что элементы архитектуры могли, помимо своего сугубо функционального значения, дополнительно “нагружаться” культурно-коммуникационными смыслами, “кодированиями”, которые, собственно говоря, придавали бы архитектурным продуктам “человеческое измерение”.

Двойное кодирование предполагает, что каждый элемент системы имеет свою функцию, дублирующуюся ироничной противоречивостью, многозначностью. Согластно стратегии “засыпания траншей”, двойное кодирование обеспечивает одновременную апелляцию к профессионалам и массам (к менеджерам и акционерам, сказали бы мы сегодня на языке новейшего нью-спика), расширяет поле интерактивного диалога. “Двойное кодирование” — это также гениальный парафраз “двусмысленности”, которая характеризует не только искусство эпохи позднего капитализма, но и гораздо более фундаментальные составляющие современной жизни, вплоть до сексуальной идентиченности человека.

Феминизм. Для постмодернистских феминисток — таких, как Нэнси Фрезер (Nancy Fraser), Линда Николсон (Linda Nicholson), Линда Хатчеон (Linda Hutcheon) — модернизм есть не только “рационализм” и “капитализм”, но еще и “мачизм” (от испанского “macho” — “самец”), ибо сама модернистская рациональность, с ее культом автономной личности и позитивной научности, является сугубо маскулинным продуктом. На самом деле во всем виноват “гендер” — некий фантом половой идентичности как сложносоставной комбинации биологических и социальных факторов. Истинное постмодернистское общество будет определяться отсутствием дискриминации по гендерному признаку (социополовой ориентации). Одним словом, “нет социализма без феминизма”.

Так что демонстративное “мастурбирование” гориллок перед картиной “восточного деспота” на вернисаже в SVA было ни чем иным, как демонстративным постмодернистским ударом по мачистской концепции пола и дутому мужскому авторитету, коренящемуся на предрассудках минувших эпох. Бывало, с этим авторитетом боролись и более радикальными практиками. Мне однажды представили художницу, которая в течение двадцати лет (!) “рисует” один и тот же мотив: покрывает весь холст монотонными мазками, мазок к мазку, словно кирпичик к кирпичику, одной и той же краской. И так — двадцать лет? Вот так люди выходят из-под модернистского гипноза патриархальной рациональности, сублимируя в себе истинную жизнь!

Философия постмодернизма. Эмансипативная постмодернистская идеология во многих аспектах восходит к левым традициям Франкфуртской философской школы (Теодор Адорно (Theodor Adorno), Макс Хоркхаймер (Max Horkheimer) , Герберт Маркузе (Herbert Marcuse), Эрих Фромм (Erich Fromm) и др.), развивавшей антиметафизический подход в духе “патафизики” А. Жарра как “преодоления метафизики, которая определенно основана на бытии феномена” (Луи Делез). Выработанная франкфуртцами “критическая теория” была радикально направлена против позитивизма, рационализма и “просвещения” как причины отчуждения человека от его естественного контекста (чистой сексуальности). Антропологическая революция должна была начаться с сексуальной: “Make love, not war!” Мэтры объяснили молодежи, что всякая власть, как система авторитетов, строится, в конечном счете, на сексуальном подавлении индивида средствами навязанной правящими элитами патриархальной морали.

Маркузе был кумиром поколения “детей цветов”, его рулевым. Разработанная им, совместно с Адорно, “негативная диалектика” не признавала синтеза как примиряющего третьего на новом витке развития, но настаивала на добавочном толчке извне. Тем самым выстраивалась метафизика революции как единственного способа преодоления противоречий индустриального общества позднего капитализма (как франкфуртцы характеризовали современную эпоху).

Критическая социология Франкфуртской школы органически вписывалась в идейный compound постмодернистского гуманизма, выступавшего в защиту индивидуального от структурного давления “умных” систем как технических проводников тоталитарной воли к власти. Фаллический логоцентризм власти был атакован французскими постструктуралистами, расширившими постмодернистский дискурс до уровня социальной философии (Жан-Франсуа Лиотар (Jean-Francois Lyotard), Жан Бодрийяр (Jean Baudrillard), К. Касториадис, Жиль Делёз, Роланд Барт, Мишель Фуко, Юлия Кристева; в Америке к числу приверженцев постструктурализма относят литературоведов т. н. “деконструкционного” направления (X. Блум, Пол де Ман, Д. Х. Миллер и др.).

Для постструктуралистов корень всех бед заключался в структуре, которая, фактически, отождествлялась с ratio и его ипостасями — универсализмом и академизмом, а сам структурализм толковался как типичный продукт модернизма. Рассматривая мир как текст, постструктуралисты (некоторые из которых одновременно считаются классиками постмодернизма) видят одну из своих основных задач в разоблачении метафизики как суггестивного базиса доминантного мышления, связанного с волей к власти. Это называлось “освобождением от метафизического присутствия”. Инструмент такого освобождения — деконструкция, которую иначе можно назвать “депрограммированием”. Постструктуралисты провозгласили фиктивность знака, превратив его в симулякр.

В целом, их представление о мире как тексте, где одни знаки толкуются через другие, согласно логике порочного круга, “структурно” соответствует представлениям о пустоте философии мадхьямики в изложении XIV далай-ламы. Однажды мне пришлось присутствовать на дискуссии Его Святейшества с западными интеллектуалами в Берлине. Был задан коронный вопрос: “Что такое пустота, о которой так много говорится в буддизма?” Далай-лама сравнил пустоту с относительностью всякого значения. К примеру, если мы попытаемся проанализировать, что из себя представляет некий объект, то мы скоро убедимся, что он весь может быть разобран на составные части (“деконструирован”). Поэтому его на самом деле как бы не существует. Он эссенциально пуст.

Мои университеты. С именами, и даже некоторыми работами постструктуралистов я впервые познакомился еще в середине семидесятых, будучи студентом филфака. Наша таллинская кафедра тесно сотрудничала с тартуско-московской школой, некоторые преподаватели были учениками Юрия Михайловича Лотмана — крупнейшего в СССР специалиста по семиотике как науке о знаковых системах. Юрмих (как называли Лотмана студенты) дружил с Романом Якобсоном и Умберто Эко, на его семинары съезжалась вся, если можно так выразиться, постмодернистская элита Советского Союза. Тем не менее, постструктурализм меня не вдохновил. В самом деле, если, как считает Роланд Барт, всякий элемент текста может быть бесконечно проинтерпретирован, и таким образом перманентному переинтерпретированию подвергается весь текст, то, в таком случае, в чем состоит смысл сизифова труда самого интерпретатора? Получалась какая-то игра в бисер, когда одно объясняется через другое, и так до бесконечности.

НГТ. Сущность механизма порочного круга терминирования мне объяснил эстонский философ Михаэль Тамм (Рам). Все дело в том, что на принципе "объяснения одного через другое" работает само наше рассудочное сознание, на нем построен наш язык, где одни слова объясняются через другие. Порочный круг смыслов составляет "подкорку" нашего мышления, задний фон рационального терминирования. Однако, речь, как вторая сигнальная система, не ограничивается словами. Процесс терминирования связан не только с "горизонтальным", грамматическим (категориальным) дискурсом, но и с "вертикальным" — эссенциальным.

Речь идет о том, что порочный круг тавтологического терминирования не замыкается на перекодировку смыслов исключительно в плоскости рационального мышления, на уровне рассудочных моделей опыта состояния бодрствования, но также распространяется на другие познавательные, согласно восточной философии, состояния: сна со сновидениями и глубокого сна. В нашем сознании как бы происходит постоянный процесс наблюдения и дефинирования одних познавательных состояний через другие: сна — через бодрствование, бодрствования — через глубокий сон и т. д.

"Структура психики следует общей структуре познания-бытия. В нормальном психическом состоянии происходит постоянный 0-1-переход: левые (пара-) и правые (шизо-) доминанты нейтрализованы средней (мезо-) доминантой. Мышление в состоянии бодрствования включает в себя в виде постоянной пульсации состояние сна (интуиция = сновидение во время бодрствования). В патологических состояниях психики подобное равновесие нарушается: мезо-доминанта уступает место параноидальной (снижение аспекта бодрствования) или же шизофренической (повышение аспекта бодрствования, излишняя обостренность дискурсивного мышления) доминанте." (Р. М. Тамм. НГТ. Интерпретации Нуль-Гипотезы-Теории в различных аспектах).

Можно себе представить, что смысловая корреляция различных терминов, как элементов Большой речи, осуществляется в нашей психике не только в "горизонтальной" плоскости одного из познавательных состояний, но и в "вертикальной", связывая в единые интуитивные фигуры символы из разных состояний — бодрствования, сна, глубокого сна и даже четвертого состояния как предельной когнитивной абстракции ("турийя" адвайта-веданты). Такого рода "гностическая вертикаль", называемая М. Таммом "0-1-переходом", сравнима с "повиальной рубашкой диалектики" Сократа, где сама "диалектика" понимается больше как связь между цельными познавательными состояниями, а не отдельными фигуративными концепциями (в рамках одного из них).

Впрочем, от порочного круга терминирования 0-1-диалектика не спасала, но лишь переводила проблему из плоскости (отдельного познавательного состояния) в вертикаль (когда одно состояние интерпретируется через другое). Хотя, в последнем случае надо уже говорить о порочном круге не столько терминирования, сколько самого познавания. Ахиллесова пята всей системы — четвертое состояние (турийя). Ее пустотность абсорбирует всякую возможную и даже невозможную структурность, процессуальность, рефлексивность. Но именно сюда и целит стрела эмансипирующей интуиции ("праджняпарамита" махаяны), видящая во всем ту самую пустоту, о которой говорил Далай-лама.

Две Великие калифорнийские революции. Любители восточной мудрости были на Западе всегда. Со второй половины 19 столетия в Европе и Америке, в связи с деятельностью теософских и иных мистических кружков, стали распространяться ориентальные культы, ориентированные на "изменение сознания". Но массовую популярность восточные религии получили в конце шестидесятых, вместе с сексуальной и психоделической революциями, простимулированными эстетикой зарождавшегося постмодернизма.

Освобождение внутреннего (либидиального) человека от рационалистического кодирования увязывалось в либертарной среде с представлениями американского психо-философа австрийского происхождения Вильгельма Райха (Wilhelm Reich) о всякой морали и дисциплине как результате подавления сексуальности. Пионерами сексуальной революции стали калифорнийские хиппи, которые адаптировали эмансипативную постмодернистскую эстетику нью-йоркских интеллектуалов к собственным “коммунальным” нуждам.

А вскоре грянула еще одна революция, и опять в Калифорнии: психоделическая. Тимоти Лири (Timothy Leary) изобрел ЛСД, который для всего пипла стал ключом к реальной постмодернистской практике — тотальному преодолению всех остатков рациональности, сублимативному вживанию в иные пейзажи и идентичности, перепрограммированию не только гендерного, но и антропоморфного кода в целом. "Франкфуртец" Вальтер Беньямин (Walter Benjamin) так и считал, что принятие "раскрывающих сознание" психотропных веществ на химическом уровне преобразует физиологическую энергию труженика в социально-направленную революционную инициативу: "Power to the people!"

New Age. Закономерным результатом кислотного психоделизма, помноженного на стиль постмодернистской мультикультурности и практику хичхайкерского трипа, стало складывание в хиппово-богемной среде синкретического религиозно-мистического движения “New Age” (“Новая эра”), где можно было смешивать любые культы и ритуалы, а также изобретать новые. Пробудившийся у западных психоделических мистиков интерес к Востоку способствовал знакомству западного общества с восточными практиками “просветления”. Тем более, что сами битлы отправились в Индию изучать медитацию!

Индийский йог Свами Сатчитананда (Swami Satchitananda) прибыл на Вудсток — эпохальный рок-фестиваль в августе 1969 года, с которого началось взрывоподобное распространение хиппизма в мире (причем, не только на Западе, но и с другой стороны Железного занавеса) — и торжественно провозгласил начало новой космической эпохи — эры Водолея (Aquarius), которая сменяет предшествовавшую эпоху Рыб.

“До сих пор Америка была оплотом во всем мире демократии. Теперь Америке пришло время взять на себя во всем мире духовное лидерство!” — такими словами обернутый во все белое, с хайром до плеч и весь в фенечках йог закончил свой спич, после чего Джими Хендрикс (Jimi Hendrix) сыграл на электрогитаре гимн США, постмодернистски смешав высокое с низким. А известный поэт-битник Аллен Гинсберг (Allеn Ginsberg) написал стихотворение про “автомобильно-бензиновую Америку”, в которую врывается Слово гуру о ее новой, высокой миссии среди языцев.

Aquarius. Приход эры Водолея был озвучен в легендарной рок-опере “Hair”, в песне, которая так и называется: “Aquarius”. Почему именно Водолей? В астрономии известен период т. н. перцессии — вращения Солнечной системы вокруг центра нашей галактики, вызывающего эффект смещения земной оси или блуждания полюсов. Полный оборот системы происходит примерно за 26 тысяч лет . Этот космический цикл был известен уже шумерским жрецам. В древнеиндийский традиции он называется “манвантара” (т. е. “период Ману” как небесного человека). Его делят на 12 зодиакальных домов, и таким образом наша планета, как и вся Солнечная система в целом, проходит через эти звездные секторы в процессе своего движения вокруг центра галактики. Порядок 12 эр манвантары идет в противоположном годовому движению Солнца направлении.

Предыдущая космическая эпоха находилась под знаком созвездия Рыб (эра Христа-“рыбы”, греч. “ихтиос”). А до этого была эпоха Овена, еще раньше — Тельца (древнеегипетский культ Аписа), и так далее, снова до Водолея. Созвездие Водолея связывается в шумерской мифологии с образом бессмертного старца Утнапиштима, живущего по ту сторону мирового океана и владеющего водой жизни. Отсюда его синоним: Водолей. Пророки Новой эры связывают ее с грядущими благодатью и изобилием, которые должны сделать всех людей счастливыми и духовно совершенными. Новые технологии эксплуатации мозга помогут привести человечество к ультимативному прозрению.

Три ипостаси постмодернизма. В конце концов, я сделал вывод, что сам термин “постмодернизм” может выступать в трех основных значениях: как художественный стиль, идейное направление и синоним новой исторической эпохи. В первом случае, считает российский культуролог Екатерина Деготь, постмодернизм “продолжает оставаться частью модернизма в том смысле, в котором это слово описывает все искусство ХХ в., видящее свою задачу в создании критического текста”. Во втором — постмодернизм выступает как радикальная критика традиционной европейской философии, “метафизического” подхода к познанию, позитивизма и сциентизма с позиций постструктуралистской негативной диалектики. В третьем — имеется в виду социальный постмодерн как как эпоха постиндустриального общества (по аналогии с модернизмом в случае индустриального общества). В последнем случае возникает вопрос: насколько постмодернизм как культура модерна (периода позднего индустриального капитализма) отражает реалии социального постмодерна (постиндустриального информационного общества "посткапиталистической" формации)?

2. От постмодернизма — к постмодерну

Горизонты пост-постмодернизма. В некотором смысле можно сказать, что основное общественное противоречие современной эпохи состоит в конфликте между модернистским образом мышления и постмодернистским способом производства. Иными словами, ментальность человека, воспитанного в рамках сопровождающей становление индустриального общества модернистской культуры, вплоть до ее постмодернистской, финальной стадии, перестает соответствовать интеллектуальным вызовам новой информационной эры, соответствующей постиндустриальному этапу в общественном производстве.

О том, что на смену постмодернизму идет некий, условно говоря, пост-постмодернизм, говорится уже давно, с самых разных трибун. Характерно, что сам термин "пост-постмодернизм" все воспринимают как чисто техническое обозначение следующей после постмодернизма стадии развития художественной эстетики, уповая на скорейшее появление более адекватного термина. Пока же кураторы и аналитики пытаются вычленить главные признаки нового пост-пост-стиля, осмыслить его эстетические параметры в контексте фундаментальных структурных сдвигов в системе глобальной культуртрегерской индустрии.

Общим местом стало воспринимать гипотетический пост-постмодернизм как некий ренессанс классической эстетики, отмененной законами критического дискурса модернизма. Пост-постмодернизм должен явиться как бы диалектическим отрицанием постмодернизма, его эстетическим антиподом. Неоклассика, новая серьезность, неоакадемизм, возвращение любви к прекрасному как упорядоченному, иерархизированному — в этом ли код новой культурной эпохи? И да, и нет.

Да, поскольку, следуя закону циклических колебаний инь-ян, в человеческой истории периоды рационализма сменяются фазами иррационализма, прагматизм уступает место интуитивизму, после чего маятник качается в другую сторону, и так — до бесконечности: метафизический романский стиль сменяет иррациональная готика, за которой приходят классические каноны ренессанса, дальше следует психоделический делириум барокко, преодоленный логоцентричным классицизмом, который, в свою очередь, уступает место параноидальной эклектике. Иррациональный постмодернизм пришел на смену рациональному хай-теку функционализма, и вот теперь должен уступить место, согласно законам жанра, опять чему-то рационалистическому.

С другой стороны, пост-постмодернистское обращение к новой рациональности нельзя понимать как простое возвращение в рационализм классического модерна, так же как преодоление простмодернизма не следует видеть в консервативной реставрации отношений домодерна. Новая, пост-постмодернистская эстетика, будучи, по определению, рациональной, лишь в том случае не является домодернистским ретроградством, если сохраняет в себе иррациональный опыт постмодернизма как одну из своих существенных характеристик. О чем здесь может идти речь?

Заняться поисками формулы пост-постмодернистской эстетики меня, можно сказать, сама жизнь заставила. К 2004 году в Берлине, на базе русскоязычных литераторов, спонтанно сложился кружок, в котором дискуссии на тему нового прекрасного мира, идущего на смену постмодернизму, заняли центральное место. Инициатором всего процесса стал Дима Белялов — студент-славист, одновременно выступивший как менеджер литературных шоу под брэндом "Высокая Кул(!)тура". Именно этот брэнд, в конце концов, мы условились использовать как синоним культуры социального постмодерна — т. е. информационного постиндустриального общества, преодолевающего индустриальную метафизику модерна и негативную диалектику постмодернизма как "символа веры" культуры позднего капитализма.

Высокая кул(!)тура. Что такое "высокая кул(!)тура" и почему именно она? Прежде всего, поскольку этот термин отражает в себе ориентацию на пост-постмодернистскую эстетику, понимаемую как апология "новой иерархии", в то же время неся в себе возможную (в духе двойного кодирования) постмодернистскую иронию. В конце концов, есть ирония или нет иронии — решать читателю (в меру собственной испорченности или, выражаясь словами Дмитрия Александровича Пригова, "культурной вменяемости").

Вопрос об иерархии — едва ли не главный во всех спорах постмодернистов и их оппонентов (как ретроградов, так и авангардистов). Общепринято мнение, что едва ли не главной характеристикой постмодернизма является его принципиальное неприятие иерархии как структуры всякого доминантного дискурса, несовместимого с либертарной и антирациональной идеологией культуры позднего модерна. Постструктуралистская философия, решающим образом определившая эстетическую теорию постмодернизма, объявила войну метафизике как апологии иерархизированного мировосприятия, инструменту тоталитарного мышления и тоталитарной практики. Альтернативный сетевой (ризоматический) принцип организации контекста предполагал придание элементам иерархии относительного значения, смысл которых дальше определяется, образно говоря, не вертикальным, а горизонтальным контекстом.

Ахиллесова пята постструктурализма и постмодернизма в целом состоит в иерархичности самой речи, точнее — грамматической структуры языка. Смысл любого речевого высказывания целиком и полностью обусловлен иерархическим соподчинением грамматических категорий языка как второй сигнальной системы. Таким образом, сама по себе система вербального доказательства построена на иерархической структуре дискурсивного мышления как такового, на ментальной "метафизике", с которой декларативно пытается бороться постструктурализм. А воз — и ныне там. В самом деле, если мы релятивируем элементы иерархической модели, то любая новая полученная фигура, в процессе своего рационального осмысления, вновь обретет иерархические модусы, и таким образом, мы будем иметь в сухом остате лишь изменение внешних знаков, тогда как глубинная инфраструктура "смысла" сохранит свою "метафизическую" природу.

Мышление и речь. Но что значит "мыслить метафизически"? Предпримем небольшой экскурс в историю болезни. Как известно, слово "метафизика" буквально означает по-гречески "после физики". Так Аристотель назвал свой философский трактат о категориальных началах бытия, который был написан вслед за "Физикой", где излагались основы физического миропорядка. Позже под "метафизикой" стали понимать учение о духовных принципах как трансцендентных физическим ("физике"), а само прилагательное "метафизический" превратилось в эквивалент "идеального", еще позже — "идеалистического". Как показали исследования ученых-античников, философские категории аристотелевской "Метафизики" в целом cоответствуют грамматическим категориям древнегреческого языка. Это по-новому раскрывает обратную сторону известных представлений о мире как тексте, божественной речи и т. д., которые, с поистине иезуитской витруозностью, проводили на протяжении веков профессиональные схоласты, выстраивая метафизическую систему доказательства догматически заданной истины.

Между тем, совсем недавно ученые из британской Академии наук, путем "следственного эксперимента", пришли к выводу, что, по всей вероятности, речь и мышление не имеют между собой ничего общего. Их опыты, в частности, показали, что пациенты, потерявшие способность понимания грамматики, тем не менее легко производят математические вычисления. "Мы пытаемся показать неправедливость утверждения, что именно язык позволяет нам осуществлять высокоинтеллектуальные функции", — говорит ведущий исследователь Розмари Варли из Шеффилдского университета. Открытие британских ученых, в некотором смысле, подтверждает выдвинутый более 40 лет назад, эстонско-американским философом Михаэлем Таммом, тезис о дифференцированности лингвемы и философемы как первичных элементов речи и мышления.

"Метафизика" — это привязка мышления к речи, низведение высокоинтеллектуальных функций к конкретике фигуративного дискурса, в результате чего познавательная интуиция укладывается в прокрустово ложе "пакетного" (т. е. метафизически однозначного, готового к системному употреблению, наподобие пакета Майкрософта) смысла. Человек, зараженный "метафизическим" вирусом, не в состоянии самостоятельно смотреть на вещи "как они есть", но непременно пытается отождествить их с догматически заданным набором координат аксиоматического порядка. В таком контексте борьба с метафизикой, объявленная постструктуралистами, является, в сущностью, борьбой с языком, или, точнее говоря, попыткой преодоления языка в сторону большего Смысла.

Третья сигнальная система? Теперь, в свете последних открытий британских ученых, тезис борьбы с метафизикой может получить свою, так сказать, материальную базу, локализованную в тех участках головного мозга, которые отвечают за высшие внеречевые интеллектуальные функции. Не идет ли здесь речь о фактическом открытии третьей сигнальной системы — в дополнение к двум известным: первой, отвечающей за физиологические реакции, и второй — реагирующей на отвлеченные категории человеческой речи?

В известных обстоятельствах, искомый постмодернистами парадоксальный "внеметафизический" смысл (как откровение метасистемы) может быть понят в духе предчувствия проблематики третьей сигнальной системы как сознания за пределами глобального гипертекста. Таким образом, субъектом третьей сигнальной системы можно условно считать некое внеречевое сознание, оперирующее предельно абстрактными мыслеобразами "нелинейного" порядка. На существование "мышления без слов" издревле указывали, в частности, восточные философские школы, отождествлявшие это состояние с сущностью медитации, освобождающей "внутреннего познающего" (антаръямина) от иллюзорных истин вербальной суггестии в пользу состояния недвойственной мудрости или "всезнания будды". Следует ли из этого, что внеречевое сознание третьей сигнальной системы свободно от иерархизированных моделей метафизического порядка?

(продолжение следует)

3. Новый прекрасный мир

Падение Берлинской стены. Что представляет собой т. н. "постиндустриальное общество", и чем оно отличается от доиндустриального? Эти вопросы стали возникать передо мной в связи с погружением в экономическую проблематику, которой я, как журналист, в силу своей специализации на международных отношениях, должен был уделять все большее внимание. После падения Берлинской стены — которое мне пришлось пережить на месте события — политологический анализ по формуле "идеологического противостояния" утрачивал всякий смысл. В ход пошла совершенно иная иная диалектика.

Между тем, это "падение", в некотором смысле, стоило мне карьеры советолога, которой я собирался заняться на Западе как профессиональный диссидент. По протекции одного коллеги-журналиста — эмигранта второй волны из Прибалтики, имевшего связи с аналитиками из Гармиш-Патенкирхена — я даже ездил в Гарвард, на встречу с самим Адамом Уланом, который благословил, было, меня на путь познания тайных императивов антисистемы... Но тут сама антисистема — очень некстати — развалилась! Такой опции не предполагал, видимо, даже сам мастер.

Кризис левой идеологии. Стена рушится — земля трясется. Началась эррозия не только осколков советской системы, но и всей левой идеологии в целом. Красный террорист эпохи Холодной войны номер один, венесуэлец Карлос Рамирес Ильич Шакал принял ислам, юрист и моралист немецкой Фракции Красной Армии (РАФ) Хорст Малер перешел в стан неонацистов, главный идеолог французской компартии Роже Гароди превратился в ревизиониста (отрицателя Холокоста), лидер Рабочей партии Курдистана Абдулла Оджалан из интернационалиста-ленинца обратился в националиста-почвенника, мексиканский студенческий лидер сендеро-луминосовского (маоизм в Третьем мире) типа Маркос возглавил трайбалистское движение индейцев Чьяпас... Примеры можно продолжать до бесконечности. Я уже не говорю о том, во что превратились бывшие советские коммунисты, интегрировавшие в своем постсоветском дискурсе и трайбализм, и неонацизм, и ревизионизм, и исламизм, и даже монархический православный фундаментализм, но при этом продолжающие себя считать лидерами международного рабочего движения.

Социалистические партии Европы взяли курс на либерализацию своих программ и даже лозунгов. Все заговорили о "третьем пути" (third way) и "новом социализме" (new labour) — понятиях, озвученных в контексте идеологии "новых левых" британским премьером-лейбористом Тони Блэром (Tony Blair). Наконец, даже такой "маяк социализма" на Западе, как выходящее в Великобритании аналитическое издание "New Left Review", с приходом в конце девяностых нового главного редактора Перри Андерсона (Perry Anderson), поменяло не только дизайн обложки, но и саму концепцию, приблизив ее — по словам главного российского антиглобалиста Бориса Кагарлицкого — ко вкусам читателей либеральных "Economist" и "Wall Street Journal".

Global village. Отказ от конфронтационной идеологии Холодной войны и признание посткоммунистическими странами западных ценностей привели к отмене режима блоковой дисциплины, что, в свою очередь, реанимировало заснувших, было, духов радикальной экономической целеосообразности. В экспертных кругах заговорили об информационной революции и постиндустриальном экономическом укладе, якобы приходящих на смену формации индустриального общества. Американский философ Фрэнсис Фукуяма (Francis Fukuyama) и французский банкир Жак Аттали (Jaques Attali) попытались нарисовать картину грядущего единого мира в ключе глобалистской утопии: как реализацию космополитических идеалов модернизма — становление единого цивилизационного пространства, "глобальной деревни" (global village).

В первый раз термин "global village" я услышал в самом начале 90-х, из уст молодой французской журналистки, собиравшей для своей монографии на одноименную тему материалы в разных странах. Мы познакомились в берлинском "Темподроме", который тогда еще традиционно располагался рядом с Домом мировых культур, на выступлении ВИА из Занзибара, исполнявшего трековую музыку к тамошним кинофильмам в духе индийской попсы, сочлененной с арабскими переливами и африканскими ритмами.

Поначалу мне показалось, что моя собеседница имеет в виду какой-то международный "хипповый" проект в стиле фаланстера Пондишери на юге Индии, в Ауровиле. Выражение "глобальная деревня" почему-то сразу навеяло на меня ассоциации об очередной коммунальной утопии. Может быть, всему виной слово "village", однозначно вызывавшее в памяти весь комплекс Гринвич-Вилледжа, где мне пришлось провести немало времени, включая самый эпицентр психоделической жизни университетского Нью-Йорка, на Вашингтон-плейс, где тогда жил мой знакомый писатель Аркадий Ровнер (Arkady Rovner). Вилледж — это карнавал: Christopher street day, Halloween, богемные кофейни и элитные джаз-клубы, галереи, художественная тусовка, лофты с выходами на крышу, собирающие на вечеринки народ буквально со всего мира...

Глобальный Вилледж — это было бы неплохо. Но "global village" с идеей такого "вилледжа" не имел ничего общего. Этим термином мир обязан канадскому философу и культурологу Маршаллу Маклюэну (Marshall McCLuen), которому принадлежит известная максима: “земной шар, “обвязанный” электричеством, не больше деревни” (как тут не вспомнить про коммунизм, который есть, согласно другой известной максиме, "советская власть плюс электрификация всей страны"). Глобальной деревней, по Маклюэну, принято называть информационное общество, где все участники процесса общественного производства, коренящегося в глобальной сети электронных средств информации, якобы так же доступны друг другу, как жители одной деревни.

Информационная революция. Технический смысл информационной революции сводится к тому, что, при сохранении темпов прироста информации (в том числе знаний), резко увеличивается скорость передачи данных и их обработки. Это стало следствием, прежде всего, развития компьютерных телекоммуникационных технологий, пришедших на смену бумажно-вещательной системе распространения информации. Среди этих технологий, прежде всего, стоит выделить Интернет и связанное с ним информационное сетевое пространство, основанное на использовании гипертекста. Именно гипертекст является той принципиально новой вербально-визуальной средой, которая порождает свежий подход в подаче и восприятии информации.

Лично я информационную революцию пережил вполне конкретно. Все началось с постепенного осознания того, что помимо телефона современному человеку непременно нужен факс. А потом потребовался еще и Интернет, который уже полностью переформатировал весь мой стиль не только работы, но и жизни. В самом деле, в досетевой период основным источником информации для меня служили пресса и телевидение. Сделать оперативный материал в день события было крайне непросто. Для этого требовалось или непосредственно попасть в место происшествия, или увидеть его по телевизору (услышать по радио) в режиме реального времени. Отсюда, очень много времени и средств нужно было тратить на переезды, посещение конференций, приобретение и чтение прессы. Самым оперативным инструментом продолжал оставаться телефон, но до нужных людей не всегда можно было дозвониться, да и поиск номеров забирал немало сил. Слава богу, новостные телеканалы стали все больше показывать важные пресс-конференции и разного рода ключевые события в прямом эфире. А Интернет, фактически, заменил собой телетайп (который мог себе позволить далеко не каждый бизнесмен).

Постепенно моя работа все больше становилась связанной с сетью. Через нее можно было не только следить за событиями в мире, но также находить сопутствующую информацию, а входившие в обиход цифровые технологии позволяли, к примеру, записать телефонное интервью прямо на компьютер, там же его обработать и послать в формате аудио-файла дальше, в редакцию. То же самое касается фото- и видеопродукции, которая стало оперативно производиться и обрабатываться с помощью цифровых технологий.

Информационная революция дала возможность, фактически, одному человеку делать работу, с которой раньше едва справлялась целая бригада. Например, стало вполне реальным в одиночку выпускать целые периодические издания — как в сети, так и в бумаге. Хорошая видеотехника позволяет в одиночку снимать кино — вещь, ранее немыслимая. То же самое можно сказать об аудиопродукции: там, где еще совсем недавно требовалась целая студия с массой музыкантов и технического персонала, сегодня достаточно хорошего компьютера и нужных цифровых программ. На сетевой режим работы перешли многие бюро и целые фирмы, сотрудники которых получают задания через Интернет и через него же "отгружают" готовую продукцию заказчику. Недаром в последнее время все более популярной становится идея "человека-фирмы" (manenterprise) — как ячейки новой производственной культуры в условиях постиндустриального информационного общества эпохи социального постмодерна.

Постиндустриальное общество. Начала теории постиндустриального общества положили такие авторы, как Д. Белл, Д. Рисман, А. Тоффлер, З. Бжезинский, Дж. Гэлбрейт, А. Турен и др.

"Сам термин "постиндустриальное общество" родился в США – на рубеже пятидесятых-шестидесятых годов американский социолог Даниел Белл широко его использовал в своих лекциях для характеристики нового этапа американского капитализма.

С конца 60-х начинает развиваться теория постиндустриального общества, отличительными чертами которого называют массовое распространение творческого, интеллектуального труда, качественно возросший объем и значение научного знания и информации, развитие средств коммуникации, преобладание в структуре экономики сферы услуг, науки, образования, культуры над промышленностью и сельским хозяйством.

Постиндустриальное общество начинает рассматриваться как качественно новая ступень развития не только Запада, но и всего человечества. В 70-е и 80-е годы концепция постиндустриального общества развивается главным образом как футурологическая и социологическая теория, призванная описать воздействие новейших информационных технологий на социум". (Вадим Емелин. Постиндустриальное общество и культура постмодерна)

Постиндустриальное общество, по определению, приходит на смену индустриальному. В постиндустриальной экономике сервисный сектор является более производительным, чем индустриальный, его доля в ВВП превышает 50% (например, в США производство в сервисном секторе дает сегодня до 80% ВВП). Такое смещение в структуре производства вызвано научно-техническим прогрессом, благодаря которому стало возможно производство практически любого количества любого товара в любой точке планеты. Вал продукции сам по себе уже не важен, его можно достичь относительно малыми человеческими усилиями. На первое место выходит проблема сбыта — т. е. конечной рентабельности всего этого вала.

"Принцип новой политэкономии, кажется, нашел свое косвенное выражение в новой системе мировой статистики — системе национальных счетов (СНС), заменившей привычный валовой внутренний продукт (ВВП) на валовой национальный доход (ВНД) в качестве центрального экономического индикатора". (А. Неклесса)

Система национальных счетов — это система взаимоувязанных макроэкономических показателей, отражающих информацию о всех стадиях экономического кругооборота — производстве и обмене товаров и услуг, распределении и перераспределении доходов, потреблении и сбережении.

"Ныне действующий вариант СНС был сформулирован в середине 1990-х годов и вступил в силу с 2000 г. Его фундаментальное положение представляет на первый взгляд логическую инверсию: “произведено то, что продано”. На самом деле здесь зафиксирован серьезный семантический сдвиг в экономической психологии — от мышления в категориях производства продукта к мышлению в категориях его распределения и получения дохода. Попросту говоря, в мире складывается иная система оценки значимости хозяйственных процессов — нечто вроде системы глобального бухгалтерского учета". (там же )

В целом постиндустриальная экономика способствует перераспределению общественного достояния в пользу работников информационного сектора (knowledge-workers). Начало современному турбо-капитализму (как иногда называют постиндустриальную экономику в ее нынешней форме) положила революция менеджеров — наиболее значительная из всех революций, упоминавшихся нами до сих пор.

Революция менеджеров. Усложнение современных бизнесов, образование огромных корпоративных конгломератов привело к распылению руководящей воли вкладчиков за счет увеличения их числа. Если это помножить на структурную усложненность современных инвестиционных стратегий, то становится ясно, что голосование акционеров по принципу "прямой демократии" становится технически невозможным и стратегически бессмысленным. По этой причине вкладчики нанимают себе управляющего их капиталами — менеджера.

В результате складывается уникальная ситуация. Менеджеры создают специфическую информационную среду, некую виртуальную инфраструктуру, от которой теперь зависит судьба обращаемого в ней капитала. Управление чужими активами стало новым производственным фактором, релятивировавшим капитал, труд и землю как главные факторы производства в экономике индустриального общества.

"В новой экономике ключевыми словами будут финансы и информация. Новые технологии обработки и распространения информации дадут даже небольшому коллективу людей такие же информационные возможности, что и огромной корпорации. Небольшая группа людей может управлять огромными процессами. Необходимы только специалисты, способные работать в этом поле и главной их способностью является способность к синтезу знаний из различных областей человеческих знаний. Иногда эту способность называют способностью к творчеству или креативностью". (Леонид Пайдиев)

Именно "предпринимательскую способность" часто связывают с четвертым или общим фактором производства (total factor productivity, TFP), доля которого в экономиках развитых стран постоянно растет.

"Классическая политэкономия знает три источника ВВП — труд, капитал и земля (земельная рента). Однако все эти факторы не могут сейчас исчерпывающе объяснить и описать рост ВВП, прежде всего в индустриально развитых странах. Остается весьма значительная его доля, иной раз свыше половины всего ВВП, создаваемая на основе какого-то иного, четвертого фактора (или группы факторов). В экономической литературе последних лет этот таинственный фактор получил название общего фактора производства (total factor productivity). Его вклад в результат экономической деятельности весьма высок, однако лишь в индустриально развитых странах. В странах же развивающихся его роль заметно снижена". (А.Неклесса)

Новая экономика. Вместе с тем, один из парадоксов (или закономерностей) постиндустриальной экономики состоит в том, что ее формальный рост возможен при одновременном сжатии сектора "реального" производства и увеличении безработицы. Это происходит в случае, когда рост потребительского спроса происходит (или искусственно стимулируется) лишь в ограниченном секторе эксклюзивных товаров и услуг. В 90-х годах многие полагали, что высокотехнологичная доткомовская "посткапиталистическая" Новая экономика позволит в принципе преодолеть циклические кризисы капиталистического развития, однако ее собственное обрушение в канун третьего тысячелетия показало, что мир является сложнее, чем это представлялось многим энтузиастам виртуальных ценностей эпохи перовоначального накопления интеллектуального капитала.

Один мой немецкий знакомый, сделав деньги на компьютеризации Польши, открыл собственную доткомовскую фирму в 1999 году. В это время все уже говорили о пререгреве на NASDAC, о том, что вот-вот акции рухнут. Тем не менее, фишки продолжали раскупаться. Через год фирма, естественно, сгорела. "Неужели тебе предчувствие ничего не говорило?" — спросил я своего приятеля. Он мне рассказал интересную историю. Оказывается, все люди его круга — однокашники, старые друзья и даже родственники — активно инвестировали в активы Новой экономики, имея неплохие дивиденды. Многие открывали собственные фирмы. Приятель тоже решил не отставать, и был просто мистически уверен, что его предприятие непременно и очень скоро будет приносить баснословные прибыли. Чем еще можно объяснить факт, что дискотека по случаю открытия фирмы обошлась в десять процентов всего уставного капитала?

"В постиндустриальной экономике роль и прибыльность инвестиционного бизнеса растёт многократно. Богат не собственник земли, патентов и оборудования, а тот, кто сможет мобилизовать огромные средства для реализации рискованных венчурных проектов". (Евгений Гильбо)

Перефразируя жаргон экономистов, можно сказать, что риски вложений в постиндустриалку минимизируются откатами в институционалку. Иными словами, сама возможность осуществления венчурных проектов требует наличия определенной институциональной инфраструктуры, определяющей общий инвестиционный климат. Эта инфраструктура включает в себя не только непосредственные инструменты ведения бизнеса, но также культуру общественных отношений. Почему, грубо говоря, капитал бежит на Запад? В том числе — ища там институциональной защиты, отсутствующей или недостаточной в странах второго и третьего круга.

Социальный постмодерн. Сегодня в мире идут глобальные процессы перераспределения общественного достояния в соответствии с правилами нового, постиндустриального периода общественного производства. Охватившая мир приватизация социальной инфраструктуры и сферы общественных услуг преподносится противниками т. н. неолиберальной глобализации как "приватизация прибылей и социализация издержек", однако это верно лишь в оптике трудовой теории стоимости, определившей собой экономическую мысль индустриализма. В постиндустриальных пропорциях, когда размываются сами понятия труда и капитала как факторов общественного производства, трудовая теория стоимости перестает работать и уступает место субъективно-психологической, дискурсивно связанной с четвертым фактором (иногда также называемым предпринимательской или менеджерской способностью). Постиндустриальная приватизация способствует не столько частной, сколько институциональной капитализации, в которой объективно заинтересован новый менеджерский класс и все информационное общество в целом.

(Продолжение следует)